Стэнтон уже ждет, его лицо — грозовой фронт, налитый кровью. Дыхание тяжелое, со свистом.

Чем мы ухитрились наследить на этот раз?

Он вталкивает нас в кабинет и с такой силой захлопывает дверь, что я вздрагиваю всем телом. Резкий, громкий звук — и мои нервы, и так натянутые до предела, обрываются. Из горла вырывается короткий, пересохший вскрик.

И тут происходит то, от чего мир вокруг меняется. Диллон, до этого стоявший расслабленно, инстинктивно делает рывок. Не раздумывая. Он встает передо мной, всем своим корпусом загораживая от шефа. Защищая. От крика, от хлопка, от мужской ярости, грохочущей в четырех стенах.

Этот жест сжимает мне горло теплым комом. Но он же и смертельно опасен. Стэнтон ненавидит, когда его авторитет оспаривают. Я легонько, почти невесомо, касаюсь руки Диллона. Отойди. Не надо. Он медленно, намеренно отступает на шаг, следуя за мной к стульям. Но напряжение в его плечах не отпускает.

Стэнтон плюхается в кресло, упирается локтями в стол, и его взгляд, тяжелый и раскаленный, буравит меня.

— Я хочу знать, почему вы двое решили, что вам можно плюнуть на прямой приказ? — его голос — низкое, опасное ворчание.

— Я не понимаю, о чем…

— НЕ ВРИ МНЕ! — его кубик сжимается в кулак и обрушивается на столешницу. Грохот заставляет задрожать стакан с ручками. — Хватит нести чушь!

— Шеф, вам нужно успокоиться, — рычит Диллон, но его голос уже без привычной насмешки. В нем — холодная сталь.

Стэнтон далек от спокойствия. Он в ярости. Я видела его злым. Но никогда — таким. Как будто в нем что-то сорвало тормоза.

— Алена Стивенс. Пропавшая. Я ясно дал указание лейтенанту Уоллису отстранить вас обоих. Вам поручено убийство в магазине кукол. Почему, черт вас дери, вы продолжаете ковыряться в деле о пропаже?

Диллон кивает в мою сторону. Его взгляд говорит: твоя арена. Я делаю глубокий вдох, выпрямляю спину.

— Я знаю о приказе, сэр. Но я был в том районе. Были… совпадения. Я подумал, что дела могут быть связаны. И, кажется, не ошиблась.

Лицо Стэнтона приобретает оттенок спелой свеклы. Кажется, вот-вот лопнет сосуд.

— Ты хоть представляешь, какую медийную катастрофу ты устроила, Филлипс?

Я перевожу взгляд на Диллона. Он выглядит так же озадаченно.

— Я не понимаю, о чем вы, сэр.

— О, не начинай сейчас строить из себя паиньку со своим «сэр», детектив, — он хватает монитор, грубо поворачивает его к нам. — Ты сказала этой женщине, что человек, укравший ее дочь, — тот же самый, что похитил тебя!

— Нет! — слово вырывается резко, само по себе. Все мое тело напрягается, как струна. — Я сказала, что возможно. Что это может быть один и тот же человек.

— Не такая версия гуляет в СМИ! — он плюет словами.

И тогда я вижу заголовок на экране местного новостного портала. Буквы пляшут перед глазами: «Нераскрытое дело всплывает: полиция связывает исчезновение Алены Стивенс с похищением девочек 12-летней давности».

Я закрываю глаза. За веками — мерцающий коллаж: лицо Алены, мое лицо в пятнадцать, лицо Мэйси. Все они накладываются друг на друга, сливаясь в один кричащий портрет. Я глотаю ком, стоящий в горле, и заставляю себя смотреть на Стэнтона.

— Я могу все объяснить. Они должны быть связаны. Видите ли, кукла в витрине…

Он издает резкий, сухой звук, похожий на лай, и снова бьет по столу. Я вздрагиваю.

— Они нашли девочку, Филлипс.

Они нашли девочку.

Слова падают в тишину кабинета, как камни в черную воду. И в моем животе, низко и грязно, начинает разливаться ледяная тошнота. Это не та тошнота, что приходит и уходит. Это — знакомая, давно забытая пустота, зияющая дыра, в которую сейчас провалится все. Я не чувствую ни облегчения, ни ужаса. Только эту пустоту. Я машинально смотрю на Диллона, и его лицо — это не отражение моих чувств. Его лицо — маска из чистой, неразбавленной ярости. Не за себя. Не за шефа. За ту девочку. За меня тогдашнюю. За всю эту гнилую, порочную систему, которая находит их слишком поздно.

Он не говорит «я же говорил» или «все будет хорошо». Он просто смотрит на меня, и в этом взгляде — обещание. Темное и бескомпромиссное. А Стэнтон продолжает говорить, его голос доносится как будто из-под толстого слоя стекла, но я уже не слышу слов. Слышу только нарастающий звон в ушах и тихий, внутренний голос, который шепчет то же, что и много лет назад, в кромешной тьме: «Теперь начнется самое страшное».

«Ты уверена, что хочешь на это смотреть?» — голос отца глухой, будто доносится из другого измерения. Он ставит картонную коробку на стол с глухим стуком, от которого содрогается воздух.

Наши взгляды сталкиваются. Мой — стальной, лишенный дрожи. «Просто покажите».

Он снимает крышку и молча подталкивает архив ко мне. Мама, сидящая рядом, протягивает руку и накрывает мою ладонь своей. Её прикосновение ледяное, словно у неживой.

Я дома неделю. Всего семь дней. Моя старая комната замерла во времени — нетронутая реликвия, как и комната Мэйси. Эти стены были одновременно убежищем и камерой пыток. Знакомые, но чужие. Успокаивающие, но разрывающие душу. Вернулась лишь половина меня. Другая половина — та, что умела чувствовать, — навсегда осталась в бетонной темноте, прижавшись к призраку сестры.

Родители светятся навязчивой, почти болезненной радостью. Но я ловлю мгновения, когда они думают, что я не вижу: быстрый, полный муки взгляд, который они бросают друг на друга. Вопросы, висящие на кончиках их языков, тяжелые и невысказанные. Что случилось с их девочками? Горечь несправедливости — назад вернулась только одна. И главный вопрос, прожигающий мой разум изнутри: они винят меня?

Я виню себя. Этого достаточно.

С резким, свистящим выдохом я беру первую вырезку. Мышцы спины и плеч мгновенно превращаются в камень.

«СЁСТРЫ ВСЁ ЕЩЕ НЕ НАЙДЕНЫ— ОБЩИНА В СТРАХЕ, ПОИСКИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ».

С пожелтевшей фотографии на меня смотрит Мэйси. Невинная, с ясными глазами и легкой улыбкой. Ей было бы тринадцать. Целых четыре года нашей жизни были украдены, стерты. А мир жил. Продолжал дышать.

Бо, парень из соседнего дома, получил диплом. Соседи достроили, наконец, ту вечную пристройку. Мама так и ходила в свою закусочную, папа возился с моторами в гараже.

Жизнь шла… мимо нас. Без нас.

Листок выпадает из оцепеневших пальцев. Я беру следующий. Бумага шуршит, как крылья мёртвой птицы.

«ТЕЛО ПРОПАВШЕЙ ДЕВОЧКИ ЭММЫ МАЙЛЗ ОБНАРУЖЕНО».

«Убитое тело пропавшей подростки Эммы Майлз было обнаружено на рассвете, подтвердили детективы. Эмма исчезла после посещения карнавала с друзьями. Пока не установлено, связано ли это дело с исчезновением местных жительниц Джейд и Мэйси Филлипс, пропавших более года назад…»

Рука начинает мелко, неудержимо дрожать. С газетной полосы на меня смотрят глаза той девочки, что навсегда заточена во мне. Той, чье лицо он однажды с размаху вжал в зеркало, чтобы она увидела, как трескается её невинность. Звон разбитого стекла и её приглушенный стон до сих пор звучат в моих ушах громче любого настоящего голоса.

«Сколько их было, мама?»

Ей не нужно переспрашивать. Она слышит это в моем голосе — плоском, выжженном, лишенном всего, кроме пустоты.

«Всего четыре. Но они были… старше. Полиция не была уверена в связи с вашим делом. Четыре девушки. А потом, около года назад, всё прекратилось. Дело… заглохло». Её голос — усталый шепот. Взгляд, брошенный на меня, выцветший, как эти вырезки. За годы моего отсутствия она не просто постарела — она иссохла изнутри. Морщины на лбу — не от возраста, а от немого вопроса, который годами разъедал её изнутри.

Я тоже насчитала четыре. А потом — тишина. Как раз после той ночи, когда он объявил меня своей «окончательной чистотой». Словно я стала венцом его коллекции, после которого больше нечего было собирать.

А теперь, когда я сбежала… он начнёт снова? Найдёт себе новую «чистую» куклу?

Волна тошноты поднимается с самого дна, горячая и неудержимая. Я смахиваю коробку со стола, она с глухим стуком падает на пол, рассыпая призраки. Спотыкаясь, я встаю и бегу, почти падая, в ванную. Тело сгибается над холодной белизной унитаза, желудок выворачивает наружу пустой, жгучей желчью. Когда уже не остаётся ничего, кроме судорожных спазмов, я опускаюсь на колени и застываю, прижавшись лбом к прохладному фарфору. Слёз нет. Только тихий, беззвучный вой, разрывающий грудь изнутри.