И пока мир плывёт в зеленоватых разводах на воде, меня охватывает одна-единственная, кристально ясная мысль: хорошо бы сейчас дёрнуть за ручку и утечь вместе с этой водой. Раствориться. Исчезнуть. Потому что та, что вернулась в этот дом, — лишь тень, актёр, заученно играющий их дочь. А настоящая я… настоящая я всё ещё там. В темноте. И слушает тишину, в которой больше нет даже дыхания сестры.

«ГДЕ?» — голос Диллона рубит воздух, как топор, выдергивая меня из липкой трясины прошлого. «Где её нашли?»

Я моргаю, отгоняя оцепенение, и заставляю себя сфокусироваться на губах Стэнтона.

«Алена Стивенс ушла с парнем, которого встретила в торговом центре. Провела с ним день, испугалась и… вернулась домой сама».

Его взгляд, ледяной и острый, впивается в меня. Всё внутри меня замирает.

«Он… отпустил её? Бенни… отпустил?» — слова вылетают шёпотом, полным не веры, а ужаса. Такого он не делал. Никогда.

Ладонь Диллона тяжело ложится мне на колено, прижимая, пригвождая к стулу, чтобы я перестала дрожать. «Достаточно, Джейд».

«Я не понимаю. Они связаны, — моё собственное звучит чужим, надтреснутым голосом. — Я знаю, что эти дела связаны!»

Пальцы напарника впиваются мне в бедро, сигнал замолчать. Но я не могу. Мир вокруг рушится, теряя единственную, страшную логику, которую я в нём видела. Я просто знала. Он вернулся. Охотится. Ищет новых кукол для своей коллекции.

«Значок и табельное. Сдаёшь сейчас. Ты не только снята с дела об убийстве, — голос Стэнтона не оставляет щелей, — ты отстранена. Я не хочу тебя видеть, пока всё это дерьмо не осядет. Ты выставила весь отдел сборищем идиотов, которые дали жертве насилия порушить два расследования. Вон. До конца недели. А там посмотрим».

Я стою, не двигаясь, превращаясь в памятник собственной ошибке, пока его слова, тяжёлые и окончательные, бьют по мне, как камни. Несвязанные дела. Отстранение. Вынужденный отпуск. Каждое — гвоздь в крышку той самой коробки с вырезками.

«Но, шеф…»

Диллон хлопает меня по бедру — не для поддержки, а чтобы прервать. Молча, почти с сочувствием, качает головой. «Пошли. Я тебя провожу».

Холодный уличный ветер бьёт в лицо, и я жадно глотаю его, как противоядие от удушья кабинета.

«Я была так уверена… что это он», — выдыхаю я, и голос тонет в рёве города. Стыд жжёт изнутри.

Он резко берёт меня за руку и притягивает к себе. Не просит, не предлагает — просто делает. И я разрешаю. Падаю лицом в его грудь, в запах кожи, кофе и чего-то острого, почти металлического. Его утешение — новая, неисследованная территория в этой войне, что мы ведём. И я не могу врать: мне это нравится. Слишком. Мне нравится, как его тело, твёрдое и реальное, гасит внутреннюю дрожь. Его тепло обволакивает, создавая хрупкую, обманчивую иллюзию безопасности. Впервые, кажется, за всю жизнь, я позволяю мышцам расслабиться, позволяю кому-то держать на себе всю тяжесть моего падения.

Этот миг покоя длится три удара сердца. Потом он отстраняется и, положив руку мне на спину, решительно подталкивает к моей машине.

«Вали отсюда. Шеф просто хочет, чтобы ты наконец отоспалась».

Он пытается улыбнуться, но улыбка не дотягивает до глаз, оставаясь напряжённой гримасой. Не срабатывает.

«И не думай, что я забыл про сотку, которую ты мне должна», — бросает он, пытаясь вернуть нас на старые, привычные рельсы дразнящей вражды.

Я показываю ему средний палец, но в жесте нет злости. Только усталая пустота.

«Спасибо… за всё», — шепчу я так тихо, что слова едва долетают до его уха, открывая дверь.

Он ловит её, не давая захлопнуть.

«Мы его поймаем, Джейд. — Его голос теперь низкий, лишённый всего, кроме плоской, стальной уверенности. — Они всегда допускают ошибку. И когда он её допустит… я обещаю. Мы будем там. Мы возьмём его».

Он отпускает дверь. Я завожу машину, и в рёве мотора слышу эхо его слов. Не утешение. Не жалость. Обещание. Тёмное и безоговорочное. Единственная вещь, за которую можно ухватиться, когда почва уходит из-под ног.

Я смотрю на пустой стакан. Потряхиваю его. Лёд позвякивает — одинокий, жалкий звук в тишине. Скоро вернётся Бо. Придётся выложить ему новость, как выкладываешь на стол окровавленные внутренности после неудачной охоты: вот, смотри, чем я сегодня занималась. Как облажалась.

Сама мысль об этом признании — не о факте отстранения, а о том, как я в нём утонула, — поднимает в горле кислую волну. Я была так уверена. Слепа и уверена.

Ключ поворачивается в замке. Звон металла о металл разрезает тишину. «Детка?» — его голос, тёплый и привычный, врезается в моё оцепенение.

Он заходит на кухню и замирает. Его взгляд скользит по мне, по бутылке, по моим босым ногам, качающимся над полом. На его лице на секунду вспыхивает что-то — тревога? разочарование? — прежде чем он швыряет ключи на столешницу и идёт ко мне.

«Боже, Джейд», — он прижимает меня к себе, и его объятие — правильное, заботливое, такое, каким должно быть. «Что случилось?»

«Всё», — выдыхаю я, и голос звучит чужим, сплющенным. Горло сжимает спазм, но слёз нет. Я высохла.

Он снимает меня со стола, ставит на ноги — ноги, которые меня не держат. Я пошатываюсь, и он снова ловит, прижимая крепче. Его губы находят макушку, он осыпает мои волосы поцелуями. «Всё будет хорошо, я с тобой».

Но это не так. Совсем не так.

Я не чувствую того якорения, той грубой, безоговорочной реальности, что была в объятии Диллона. Там не было «всё будет хорошо». Там было молчаливое признание: «всё — дерьмо, но я здесь». И этого было достаточно.

Меня пробирает дрожь — не от горя, а от отвращения. Я снова это делаю. Пытаюсь вытереть кровь о чистую белую рубашку. Ищу в Бо то, чего в нём нет и не должно быть. Жених. Слово отдаётся в черепе тупым эхом.

«Пойдём», — бормочет он, его дыхание пахнет мятой и чем-то другим, чужим. «Пойдём в постель».

Он почти несёт меня в спальню, его движения методичны, как у сиделки. Снимает с меня одежду — джинсы, футболку, — а я позволяю, превращаясь в инертную куклу. Хороший человек. Заботливый. Защищающий. Хороший муж. Мысли звучат, как заученная мантра. Для кого-то другого.

От этой мысли тошнит по-настоящему. Но он не хочет другую. Он выбрал меня. Разбитую, с трещинами, с чужими отпечатками пальцев на душе. И я должна заставить себя хотеть его в ответ. Это долг. Это лекарство.

Когда он стягивает с меня джинсы, и я остаюсь только в белье, во мне что-то щёлкает. Не желание. Не страсть. Инструкция. Приказ самой себе: СИМУЛИРУЙ. ВОЗВРАЩАЙ ДОЛГ.

Я набрасываюсь на него, резко, почти грубо. Моя ладонь находит его через ткань брюк, сжимает уже напрягшуюся плоть. Он издаёт низкий, удивлённый звук — не возглас, а скорее стон облегчения. Вот она, его Джейд. Вернулась.

«Трахни меня, Бо», — говорю я, и слова звучат хрипло, как скрип ржавой двери.

Наши зубы сталкиваются — это не поцелуй, а столкновение. Он срывает с себя одежду, я помогаю ему, мои движения резкие, почти яростные. Он уложит меня на спину. Войдёт осторожно, как всегда. Будет шептать, что я красивая, что он любит меня. Будет стараться, чтобы мне было хорошо.

Милый, предсказуемый Бо. С его аккуратным сексом по расписанию и нежностью, от которой иногда хочется закричать.

А в голове, чёрной, ядовитой змеёй, извивается другая мысль: хочу, чтобы он сорвался. Чтобы в его глазах мелькнуло нечто чужое, жадное, животное. Чтобы он взял, а не попросил. Как...

Мозг отключается. Защитная система. Но память тела — нет. В момент, когда его вес опускается на меня, мышцы живота рефлекторно втягиваются. И перед внутренним взором вспыхивает не лицо Бо, а другое. Первый раз. Не боль. Не страх. Полное исчезновение. Растворение в чужой воле.

И я понимаю, зачем я это затеяла. Не для близости. Не для утешения. Чтобы стереть. Чтобы грубым трением настоящего перезаписать ту, первую запись. Чтобы доказать себе, что я могу принадлежать тому, кто не причинит вреда.

Но это ложь. И мы оба это чувствуем. Даже когда он внутри меня, даже когда он шепчет «любимая» — между нами лежит пропасть шириной в четыре потерянных года. И я по ту сторону. Одна.