Выдохнув, сосредоточилась, представляя перед мысленным взором матрицу распаивания. Проверила вектора, токи и, когда плетение было завершено, влила в него силу, а после наложила чары на снеговика. Тот дрогнул и посыпался, совсем как адепт на экзамене.

А два призрака меж тем рванули каждый к себе. Я же в этот момент на едином слитном вдохе произнесла второе заклинание, уже спаяния, и наложила его на клубок. Тот на миг вспыхнул и погас.

Максимилиану же подобного не требовалось. Его связь с замком и так была достаточно сильной. Все же, насколько я смогла понять, рыцарь в своё время пролил кровь над первым заложенным камнем в основании самой старой из башен. А подобная привязка покрепче ведьминых чар будет.

Глянув на клубок, который лежал сверху на небольшой снежной горке — всё, что осталось от снеговика — я поинтересовалась:

— Бабуль, ну как тебе на новом месте?

— Как в сгоревшем тесте! — проворчала Урувига. — Тесно и колко. Сова была лучше.

— Ну, извини! — лишь выдохнула я.

Максимилиан же, слившийся со стеной, и вовсе не отозвался. Не иначе, так обрадовался свободе, что умчался бродить по коридорам замка тотчас же.

Я же отряхнула бабулю от снега, сунула к себе в карман и хотела было уже взяться за ручку двери чёрного хода, как вдруг услышала над собой звук хлопающих крыльев.

Его я ни с чем никогда не перепутаю: так надвигаются проблемы или дракон, что чаще всего одно и то же.

Вскинула голову и увидела на звёздном небе ящера. Знакомого такого, льдистого, который огнём ещё в меня плевал. Только сегодня чешуйчатый был озадачен не тем, как ловчее поджарить ведьму, а чтобы дотащить ёлку. Большую такую, пушистую. Её крылатый крепко держал в лапах.

Нахмурилась, не понимая, зачем Кьёрну посреди ночи понадобилось дерево. Впрочем, над этим лучше было размышлять, стоя за дверью, внутри замка. Так хотя бы лорд меня не увидит и лишних вопросов не задаст.

Потому я юркнула в чёрный ход и направилась к себе. Мне осталось для красивого отхода всего лишь выкрасть письмо. Только для начала дождусь, пока господин неугомонный инквизитор всё же уляжется спать.

А пока что у себя в комнате я сняла плащ, сапоги, надела мягкие туфли с войлочной подошвой, под которыми ни одна, даже самая строптивая половица не скрипнет, и тихонько отправилась на разведку.

В результате оной ёлка, которую я видела в ночном небе, обнаружилась стоящей в той самой зелёной зале, где я и задремала, рядом с развешенными вдоль камина носками. Те, кстати, были подозрительно оттянуты. Я не удержалась и проверила. Оказалось, в каждом лежало по монетке. Кьёрн что, воспринял мои слова всерьёз?

Замерла у негорящего камина. Сердце кольнуло. Как будто оно было со мной не согласно и не хотело покидать этот замок. Но… Нужно было уходить.

Ведьма инквизитору не пара. Так что я, стиснув пальцы так, что ногти впились в кожу, оставляя на той кровавые полумесяцы ранок, выдохнула и решительно направилась в кабинет лорда.

Только на пороге оного меня ждало разочарование. Оказалось, кто-то то ли выспался днём, то ли отдых бывшему паладину был вообще неведом. Так или иначе, Кьёрн обнаружился у себя, сидящим за столом и не думающим покидать кабинет.

А как прикажете воровать письмо прямо под носом у хозяина? Пришлось смириться с народной мудростью, что утро вечера мудренее и воровать на заре ловчее. Засим отправилась спать, искренне веря, что проснусь раньше рассвета.

Так оно и случилось, только пробудилась я не по своей воле, а от вопля духа.

— Вставай, колдовка, просыпайся! Ну же, чего ты дрыхнешь-то? Тут того и гляди, моего правнука убьют.

— Он сам кого хочешь убьёт и зажарит, — отозвалась я, пытаясь накрыться одеялом.

Не тут-то было, его с меня содрали. И требовательно так, почти с истерикой в голосе, взревели:

— Да что ты понимаешь? Кьёрн, балда такая, уже давно смерти ищет. И, кажется, её сегодня найдёт! К нему примчались гонцы с вестью о горном тролле. Дескать, он целую деревню сгубил. Ты, бывший паладин, помоги…

— Горный тролль? — выдохнула я и села так резко, что звёздочки в глазах заплясали. Отчего покрутила головой, разом прогоняя и их, и остатки сна.

Тролли были той ещё пакостью, а уж горные… К счастью, о них я знала лишь понаслышке. Но то, что с этой гадостью даже опытным магам не совладать в одиночку, было доподлинно известно.

— Да! Он самый! — взревел дух. — Так что Кьёрн оседлал своего Льдистокрыла и помчался в ущелье. Сгинет же он там, как есть скинет! Помоги ему, колдовка!

Бабуля, к этому времени проснувшаяся, тут же разъярилась:

— Никому моя внучка помогать не будет! Ещё и за просто так. А уж тому, кто её чуть не спалил…

— Будет! Иначе я Смерть сюда позову!

— Она и тебя, старый хрыч, заберёт!

— И пущай, только…

Чего именно «только», я так и не узнала, потому что, распахнув настежь окно, высунулась из него едва ли не по пояс и свистнула, что есть силы, зовя метёлку.

Вышло так громко, что бранившиеся духи враз примолкли. Правда, бабуля опомнилась первой и заорала во все горло, хоть того у клубка и не было:

— Ты чего удумала? Хейзел, брось это дело!

— Брошу. Обязательно брошу, — заверила я. — И Кьёрна тоже. С самой высокой скалы. Только сначала спасу, — и с этими словами схватила с постели сумку.

Я ждала от Урувиги потока брани и укоров, попыток меня вразумить, но на удивление бабуля издала звук, словно дырявые кузнечные меха, которые пытались сжать. Она как-то обречённо выдохнула:

— Пришла беда, откуда не ждали. Ведьма влюбилась!

От такого заявления у меня дёрнулся глаз. Я ещё тут сама не определилась, влюбилась я или нет, а мне уже приговоры выносят. Хотела было возразить, но тут напротив окна зависла метёлка.

Спорить было некогда, да и незачем. Я лишь приказала духу:

— Добудь для меня моё рекомендательное письмо из ящика лорда. Это будет плата за его спасение.

— Всё исполню, непременно исполню, госпожа ведьма! — тут же протараторил Максимилиан, а я, подхватив плащ, впрыгнула в сапоги, а после, оттолкнувшись от подоконника, перемахнула через него и приземлилась уже на метёлку.

Схватив черенок той, обернулась и уточнила у призрака:

— В какую сторону спасать?

— Грозовое ущелье, оно одно, вот там, одно-единственное, меж двумя одинаковыми пиками, видишь? — И палец призрака устремился в указанном направлении, туда, где на горизонте в лучах только-только поднимавшегося из-за гор солнца маячили две едва различимые, не седые, а розовые в лучах зари, вершины.

Я развернула древко своей летуньи на восток и помчалась делать то, что страсть как не любила. Можно сказать, на дух не переносила: геройствовать. Ветер тут же обжёг лицо ледяной хлёсткой плетью, вырвал из-под плаща рыжие пряди и засвистел в ушах.

Метла, будто чувствуя всю важность момента, даже ни разу не вильнула подо мной, показывая норов. Наоборот, рванула вперёд с такой скоростью, что из глаз потекли слёзы, тут же застывая на щеках ледяными дорожками.

Замок, крошечный и игрушечный, остался в густых предрассветных сумерках далеко позади.

Я летела, не сводя глаз с ущелья, которое приближалось так медленно… Леса подо мной проплывали чёрными, бездонными пятнами, изредка прорезанными серебристой нитью замёрзшей реки. Я задирала черенок всё выше, поднимаясь в горы, и воздух становился всё разрежённее, в нём уже чувствовался не зимний, а горный, безжалостный и сухой дух.

Наконец, впереди начало проглядывать то самое Грозовое ущелье. Я начала спускаться, и меня ударило волной воздуха. Да так, что я едва удержалась на своей летунье.

Вот гадство! Совсем забыла, что в расселинах свои, совершенно непредсказуемые ветра, которые порой могут так приложить о скалу, что и костей не соберёшь. С потоком снизу пришёл и запах. Тяжёлый, сладковато-гнилостный запах. И это несмотря на мороз!

Крепко вцепившись в черенок, по спирали резко пошла на снижение, ввинчиваясь в узкий прогал меж скал.