Чтобы дать отхаркивающее, пришлось растормошить служанку. Она слабо улыбнулась, увидев меня.

— Как ты? — спросила я тетку.

— Легче… госпожа… Спасибо…

— Это хорошо… Вот ночку здесь побудешь, глядишь, и на ноги завтра встанешь, — произнесла я, снова положив ладонь на мокрый то ли от компрессов, то ли от пота (а то и от обоих разом) лоб.

Не успела договорить, как глаза поломойки расширились, в них мелькнул страх. Да что там страх. Натуральная паника. На миг даже показалось: тетка, несмотря на дикую слабость, подорвется с постели и бросится прочь.

— Пощадите, госпожа экономка! Не могу я, никак не могу на ночь! Мои дети! И проклятие…

— О детях твоих позабочусь, — протянула я успокаивающе. Тихо-тихо… выдыхая вместе со словами силу… так, что глаза Матильды помимо ее воли стали слипаться. — А проклятия здесь и вовсе нету.

С последними звуками фразы тетка уже спала.

Я же поправила одеяло и вышла, найдя в коридоре Гретту.

— Пусть поспит. А ты присматривай за ней иногда. Если станет хуже — сразу за мной.

Хотя я была уверена — все будет хорошо, кризис миновал, но не стоит терять бдительности.

— Слушаюсь, госпожа, — кивнула Гретта, во взгляде которой читалось любопытство. Но, прежде чем горничная успела хоть о чем-то спросить, я ее опередила: — Скажи, а есть кто из слуг, чтобы жили рядом с Матильдой? Она сегодня не сможет домой пойти. Нужно, чтобы ее детям еды Тормунд какой собрал, и ту передали. Да за малыми присмотрели…

— Так это же… Агла, швея. У них дома соседние.

Отлично. Значит, дети поломойки будут накормлены и присмотрены. Отдав Гретте распоряжение, я на миг задумалась. И, когда служанка уже хотела было рвануть выполнять приказ, я ее остановила:

— И ещё… Посудомойку, кажется, Мартой зовут?

— Да, точно так, — нахмурившись, явно не понимая, в чем дело, ответила Гретта.

— Пусть перед тем, как будет домой сегодня уходить, дождется меня на кухне.

Гретта озадачилась, но согласно кивнула и, подхватив юбки, поспешила прочь.

Я тоже не стала задерживаться в коридоре, а отправилась в кабинет Кьёрна. Ох, как я не хотела связываться с домовыми книгами, но, похоже, придется: рассчитать нечистую на руку посудомойку следовало сегодня. А то завтра меня здесь уже может не быть и она продолжит пакостить Козетте. А может, и кому еще.

Когда дошла до дубовой, уже знакомой двери, постучала в ту. Хоть я была ведьмой, а не упырем, но без приглашения все же входить не стоило.

Изнутри донесся ровный голос лорда:

— Войдите.

Я толкнула створку.

Кьёрн сидел за столом.

— Госпожа Кроу, что-то случилось? — оторвавшись от бумаг, спросил инквизитор и так на меня посмотрел… Порой взгляд говорит больше, чем слова. И это был именно такой взор. В нем было столько меня, что, казалось, ведьмы Хейзел Кроу в кабинете и вовсе не осталось. Вся моя суть утекла разом в одного бездушного (и теперь я знала точно) инквизитора.

Захотелось шагнуть к нему, коснуться руки, а еще спросить, как так случилось, что он потерял душу.

«Не смей, слышишь, не смей!» — приказала я сама себе.

— Всё в порядке, милорд, — прошептали мои губы.

«Ничего не в порядке!» — закричало сердце.

— Что тогда вы хотели?

«Тебя!» — тут же отозвалась моя магия.

— Книгу учета, — пытаясь заткнуть собственный дар, ответила я.

— Хор-р-рошо, — как-то хрипло выдохнул лорд, и, встав, достал с полки искомое, и протянул мне.

Я подошла, чтобы взять толстую, перетянутую ремнями книгу в кожаном переплёте, и тут мои пальцы коснулись мужской руки.

Всего миг. Но я забыла, как дышать. Пульс тут же ударил, по ощущениям, прямо в виски, а тело точно молнией прошило. Да так, что я ощутила себя полым доспехом, который не может и шевельнуться.

Кьёрн тоже будто остолбенел. Лишь дышал часто, чернота зрачка, та самая, через которую проглядывала ледяная бездна, сейчас напоминала скорее безлунную южную ночь. И эта ласковая, теплая тьма начала шириться, отражая, точно зеркало, одну встрепанную ведьму.

Мы оба замерли. У нас с Кьёрном было одно на двоих это мгновение. Это касание. Это молчание.

А еще творилось какое-то странное волшебство, к которому моя магия даже не была причастна.

Мне враз захотелось отбросить на пол эту книгу и узнать… Какой вкус у этих мужских губ.

А Кьёрн, словно услышав мои мысли, сглотнул и рвано, как-то зачарованно выдохнул, сбившись со светского «вы»:

— Тебе помочь, Хейзел?..

Едва не спросила: с чем? Но вовремя опомнилась, а после испугалась себя самой и, пискнув, что расчет прислуги труда не составит, хотела было улизнуть.

Но какой инквизитор отпустит ведьму просто так. Правильно, наивный. А Кьёрн, на мою беду, был опытным. Так что для начала пожелал выяснить, кого я желаю уволить и почему. Пришлось все рассказать про Козетту.

— И ты уверена, что прачка, к примеру, не оболгала посудомойку? — вскинул бровь лорд. И улыбнулся. Провокационно так, искушающе.

Моя ведьмина психика была к такому просто не готова. А еще это горячее дыхание у виска, когда лорд, уступивший мне свое место за столом (мыслимо ли), чтобы я подсчитала трудодни, склонился вдруг над моим плечом…

Вот зачем он так. Я в его присутствии и так едва соображала. Но понять, почему Козетта не хотела говорить о посудомойке, смогла: прачка попросту побоялась, что ей не поверят и уволят за клевету.

— Абсолютно, — отозвалась я и не удержалась от того, чтобы дотронуться вроде невзначай до перстня на мужской руке, которая упиралась в столешницу рядом с моим локтем.

Камень в том безмолвствовал, подтверждая: я говорю правду. Но, похоже, до той одному лорду дела не было, а вот до моих пальцев — было. И еще какое.

Мне никогда не целовали рук. Все же ведьма — не патор. Но сегодня это случилось впервые.

— Госпожа Кроу, — вновь вернувшись к светскости, произнес инквизитор, и голос его был точно бархат: слушала бы такой и слушала: — Я все больше убеждаюсь: в рекомендательном письме не преувеличены, а преуменьшены ваши таланты.

И с этими словами мужские губы коснулись моих пальцев. Все в рамках приличий. Но это оказалось откровеннее, чем самый глубокий поцелуй.

Враз весь мир сжался до нескольких дюймов кожи. Там, где Кьёрн меня касался. И сейчас это было единственно необходимым и… разочаровательным, когда закончилось. Лорд отнял губы от моей кисти и отстранился.

Правда, похоже, не для меня одной случившееся не прошло даром: у Кьёрна, когда я посмотрела в его лицо, заполошно билась жилка на виске.

Так, Хейзел, тебе срочно надо бежать из кабинета. Причем быстрее, чем из Вромеля. Потому что еще немного — и ты захочешь стать матерью! Конкретно от одного инквизитора стать.

Эта мысль слегка отрезвила, и я нашла в себе силы забрать у лорда причитавшиеся Марте двадцать медяков и да, сбежать.

Правда, когда уходила, спиной чувствовала пристальный взгляд. И в том, что удивительно, не ощущался холод.

И это было странно. А вот кто меня не удивил — это Марта. Она оказалась точно такой, какой я себе ее и представляла. Пухлые руки, взгляд хитрый и подобострастный, легкая седина в волосах.

Я не стала тратить время на прелюдии. Вынула из кармана заранее отсчитанные монеты — не щедро, но справедливо за отработанные дни.

— Вот твой расчёт. С завтрашнего утра твоё место здесь свободно. И твоей дочке Агнешке в нём тоже не бывать. Понятно?

Лицо посудомойки сначала покраснело, потом побелело, а под конец и вовсе пошло пятнами.

Она захлопала руками, возмущаясь:

— Да как так-то! Меня оговорили! Это ложь, — но, видя мое бесстрастное лицо и поняв: ничего не изменить, толстуха взбеленилась: — Да ты здесь никто! Девка. Прыщ гнойный. Завтра побежишь отсюда, подхватив юбки. Пигалица…

Это были самые лестные выражения в мой адрес.

В общем, тетка нарвалась на проклятие. И не такое безобидное, как у Козетты. Целый год быть безотказной и говорить любому на его просьбу: «Да». Да мало говорить — и в помощи не отказывать делом… Что может быть хуже для той, кто привыкла сама пакостить?