Думала, Нина Аслановна будет метаться, переживая за жизнь своего единственного сына. Но из нас всех она выглядела самой спокойной и собранной. Женщин её поколения не учили проявлять эмоции. Даже в экстренных ситуациях.

Андрею совсем не нравилась идея ехать в медицинский центр. Впрочем, ему весь наш визит в столицу уже успел набить оскомину. Должно быть, он ощущал себя дикими хищником, зашедшим на чужую территорию. И я не могла винить его в этом неврозе.

Без слов он взял на руки Леона и вместе с бабушкой последовал в приготовленный для нас минивэн. Радовало, что арестованы только счета. А не всё имущество. Хотя я не сомневалась, что у отца имелись счета там, куда не дотянутся руки наших судебных приставов.

В Склифе сообщили, что в палату к отцу могут допустить только одного посетителя. Я переглянулась с бабушкой, но она отрицательно покачала головой.

Оставила своих сопровождающих дожидаться в приёмном покое. Медбрат вручил мне маску и халат. Почувствовала, как от волнения вспотели ладони.

Неужели отец действительно находится в плохом состоянии?

Пока ступала за медбратом, преодолевая больничные коридоры, волнение становилось всё сильнее. До приезда сюда я будто до конца не верила, что жизни отца угрожает опасность. А теперь столкнулась с реальностью.

Шла, озираясь по сторонам. Не понимала, что же меня так тревожит.

В современном медицинском учреждении не было гнетущей обстановки. Наоборот, я словно попала в сериал «Анатомия страсти». Всё оборудовано по последнему слову технику. Вокруг чистота и порядок. Но ощущение, будто кто-то сверлит мой затылок, не покидало с того момента, как я оказалась на четвертом этаже отделения интенсивной терапии.

– Пациент находится в тяжёлом состоянии. Время посещения ограничено пятнадцатью минутами. Просим не тревожить пациента, – отдал мне указания медбрат.

Я рассеянно кивнула, подтверждая, что приняла информацию. И поправив медицинскую маску, зашла в палату.

Вокруг все ослепляюще белое. Стены. Пол. Постельное бельё. И лицо отца.

По щекам от вида всесильного Адама Ибрагимова, оказавшегося на больничной койке, потекли горячие слёзы.

– Дочка, не надо, – поняв по моим всхлипам, что я реву, проговорил отец.

И это простое действие явно далось ему с трудом.

Я приблизилась к нему, изучая. Он был подключен к кардиомонитору. Но хотя бы мог дышать и говорить. Из вены на руке торчал катетер. Всё это жутко пугало.

Я до последнего верила, что тяжёлое состояние отца если не выдумка, то сильно преувеличено. Это было вполне в его духе. В моём детстве он уже проворачивал трюк с ранением и госпитализацией. А потом чудесным образом возвращался живой и здоровый. С чужой кровью на руках.

Теперь до меня дошло, что всё это не шутки.

Надо будет поговорить с врачом и выяснить состояние отца.

– Как ты, па?

Времени слишком мало, чтобы я могла позволить себе реветь.

– Лучше, чем может показаться на первый взгляд, – хмыкает, явно бравируя, и тут же морщится.

А мне от его вида самой больно становится. Отвожу взгляд в окно, понимая, что могу вновь разреветься, как маленькая девочка.

– Что случилось и кто на самом деле в тебя стрелял? – задаю самый важный вопрос.

Но, судя по выражению лица отца, он считает иначе.

– У нас нет времени это обсуждать.

Видно было, что каждое слово даётся ему с трудом.

– Я не просто так попросил тебя приехать. Сейчас для тебя нет безопасного места. И не будет, пока ты не заручишься поддержкой… старейшин.

Последнее слово он буквально выдавил из себя.

Старейшин. Признаться, отец никогда не использовал это определение для авторитетов криминального мира. Но даже слово «авторитет» уже попахивает душком девяностых. Ведь все они уважаемые члены общества. Бизнесмены и политики.

Только никто из них не может полагаться лишь на себя. Всегда должны быть люди, прикрывающие спину. Иначе завтра тебя найдут на лужайке рядом с твоим красивым домом, а имущество конфискуют как заработанное незаконным путём.

– И как я этого добьюсь? – интересуюсь, недоумённо на него смотря.

Я в их глазах всего лишь сопливая девчонка. Мне вот-вот стукнет двадцать три. И таких, как я, обычно рассматривают лишь в качестве трофейных жён или… Как было у нас с Островским, как залог. Мира.

– Поговори для начала с Дедом Багратом, – даёт подсказку отец.

Немного слышала про этого человека. И не представляю, чем этот старец способен мне помочь. Учитывая, что ему за восемьдесят. И он так и не сподобился передать власть ни одному из своих сыновей.

– Шансов мало, но если он посчитает тебя достойной, то поможет и с остальными разобраться, – выдал па.

Достойной? Меня? Похоже, он родных сыновей такими не считает. С какой стати я окажусь достойной? И главное, достойной чего? Я так и не понимала до конца, какую роль уготовил мне отец.

– Почему я, пап?

Отец с трудом разлепляет веки, обращая на меня свой помутневший, усталый взор.

– А кто ещё? Сыновей у меня нет. Милана… слишком ветрена. Амина мала. Остаёшься только ты.

Признание отца огорошивает. Никогда не подумала бы, что он мог рассматривать меня в качестве своей наследницы. Настоящей наследницы.

Полагала, что в качестве преемника он выберет человека, с которым потом свяжет судьбу Миланы. Как любимицы. Но что-то пошло не по плану.

Эту информацию мне нужно переварить.

Я не уверена, что хочу ввязываться в грязные дела отца. Что хочу вариться в мире крови, предательства и денег.

Меня вполне устраивала моя тихая, размеренная и до зубовного скрежета скучная жизнь. Не в Москве.

Время для посещения истекло. Поцеловать отца я не осмелилась. И на ватных ногах направилась к выходу.

Распахнула дверь и столкнулась с мужчиной в белом халате, приняв его за врача.

А затем мой взгляд метнулся к лицу, спрятанному, как и моё, за медицинской маской и шапочкой. К глазам, в темени которых я тут же потонула.

Окружающий мир меркнет. Звуки затихают. Мой ночной кошмар явился наяву.

Островский совершил короткое движение рукой, вытягивая меня из больничной палаты в коридор и пригвождая спиной к холодной стене. Чтобы никуда не убежала.

Молча, не произнеся ни одного слова, опустил свою медицинскую маску вниз, давая возможность рассмотреть такое знакомое и незнакомое каменное лицо с хищными чертами.

– И как тебе пряталось всё это время?

Голос Артёма прорывается в моё сознание, как сквозь толщу льда.

Сердце стучит как сумасшедшее, пока я вжимаюсь лопатками в стену, задерживая дыхание. Лишь бы не почувствовать его запах и не понять, что это реальность.

Щеку опаляет его мятное дыхание – так близко он стоит. Непроизвольно вдыхаю. Втягиваю запах его тела, как сильнодействующий наркотик.

От его тела исходит даже не энергия, а излучение, по мощности сопоставимое с разрушительным воздействием четвёртого энергоблока Чернобыльской АЭС.

Понимаю, что тону. В давно забытых ощущениях. Варюсь во вкусном запахе его кожи. Бешусь, сознвавая, что годы разлуки не изменили мою физиологическую реакцию на мужа. Мы были вместе всего ничего – видя при виде него у меня выработался безусловный рефлекс, как у собаки Павлова. Во рту скалпивается слюна, тело бросает в жар.

С силой кусаю себя за щёку изнутри, чтобы Островский не распознал, какую внутреннюю борьбу я веду. По языку растекается металлический привкус крови.

Мгновение – и до нервных волокон доходит отрезвляющая боль. Она ещё не возвращает полностью власть над телом, но даёт возможность мыслить.

– Пряталась? – Нарочито удивлённо смотрю на него, поднимая брови. – С чего бы?

Сознание проясняется. Начинаю понимать, что Островский вжал меня в стену у палаты отца. С такой силой, что чувствую, как в меня впиваются пуговицы на его халате.

Зачем он шёл к нему? Неужели для того, чтобы закончить начатое? От этой мысли волоски на коже встают дыбом.