Островский хладнокровно спланировал моё убийство, за которое его не посадят в тюрьму.

В памяти всплыли его слова в одну из наших первых встреч: «Я тебя сломаю». Я про них забыла, приняв их в тот момент за жестокую шутку. А он всё это время методично шёл к своей цели. Игрался со мной, как кот с мышкой, пока не загнал меня в мышеловку. Все его чувства – не больше, чем искусственно созданная им иллюзия. Обман.

Ведь разбить можно только влюблённое сердце.

И вот мы стоим друг напротив друга, пока он топчется на моём выдранном из груди сердце.

У меня оставался лишь один вопрос: за что? Что я такого ему сделала, чтобы стать объектом жестокости такого масштаба?

Но унижаться, задавая подобные вопросы, не было смысла.

Я буквально ощущала, как мой взгляд потух. Как всё доброе и светлое высосали из моего тела тёмные, колючие глаза мужа.

Губы болезненно дрогнули. Крупицами чувств, что остались в моём теле, я радовалась, что каким-то образом мне удалось не разреветься. Что оставило мне подобие сохранённой гордости.

Только боялась, если открою рот – начну задыхаться. Потому что боль продолжала давить на грудную клетку.

Мотнула головой и, не видя ничего перед собой, устремилась вон. Из этой спальни. Из дома. И из жизни Артёма.

Я бежала не разбирая дороги, быстро перебирая ногами и рискуя скатиться с лестницы.

Желанная свобода была почти близка, когда меня остановили у самой двери.

– И куда ты собралась? – Схватив за предплечье, Артём разворачивает меня к себе.

Я вроде слышу его вопрос. Понимаю значение слов. Но ответить ничего не могу.

Всё внутри будто онемело.

Но я не знаю, как долго продлится это состояние. Опасаюсь, что в любой момент могу разреветься. Я буквально на грани. От которой меня останавливает лишь одно – мне не хочется доставлять ему ещё больше удовольствия от достигнутого триумфа.

– Пусти, – едва слышно выдавливаю из себя.

Рассказывать ему о своих планах – нелепо.

Его губы сжимаются в жёсткую линию.

– Вернись в спальню, она скоро уйдёт, – выдаёт Островский, и сквозь зону отчуждения пробивается недоумение.

Я не была мусульманкой, но в этот момент мне захотелось три раза крикнуть: развод.

Боже, он же не думает, что я останусь в этом доме?

Самое мерзкое, что где-то в глубине души я всё еще жаждала услышать от него оправдания. Объяснения случившемуся. Я ведь знаю сестру. Она на многое готова пойти. И моему кровоточащему сердцу нужно было любое лекарство. И я с прискорбием понимала, что готова проглотить даже ложь.

И, должно быть, это желание отразилось в моём щенячьем взгляде. Потому что Островский смотрел на меня как на одну из своих поклонниц. Которых он может поманить пальцем, и они на брюхе приползут к нему.

Волна омерзения от собственной бесхребетности пронеслась по телу. Я не хотела быть такой. Зависимой от него, как моя сестра или Соф. Они обе переступили через свою гордость, продолжая увиваться за мужчиной, для которого их тела даже не на сотом месте.

И, похоже, мой муж ожидал от меня подобного раболепия.

– Ты думаешь, что я останусь с тобой? – с трудом выдыхаю ещё одно предложение, слыша, как сухо звучит собственный голос. Как пожухшая осенняя листва.

В том месте, где он меня касается, жжёт кожу.

– Нет. – Его колючий и острый взгляд действует на меня как оружие массового поражения, продолжая меня разрушать. – Мне больше не нужен этот брак. Но ты пока можешь здесь пожить.

Если до этого кинжал просто находился в моей спине. То сейчас он его провернул, усилив муки.

Я едва сдержала стон боли – так плохо мне сделалось в этот момент.

Мне хотелось забиться в самый тёмный и нелюдимый угол и выть, кричать, стонать, пока боль не покинет тело.

Дёрнула руку, вырываясь из его хватки, и пошла в сторону своей машины. В голове гудело. Перед глазами всё плыло. Но каким-то образом мне удалось завести автомобиль и вырулить из этой преисподней.

Только в этот момент я поняла, что еду на встречу с отцом. В дом, где живёт моя сестра. Идея остаться в жилище Артёма уже не кажется такой паршивой, даже если по нему каждый день будут проходить толпы девиц, которых он будет трахать через стену.

Видеть сестру, которая с чувством превосходства и победы будет накручивать на свой наманикюренный пальчик мои кишки, куда паршивее.

Не помню, как доехала до дома отца. Весь путь смазался в одно пятно. Даже странно, что не попала в аварию, потому что всю дорогу ловила себя на мысли, что мне совершенно не хочется жить. Быть. Существовать.

Словно от меня осталась лишь оболочка. Пустая. Полая.

Ворота особняка разошлись в стороны, пропуская машину внутрь.

О чём таком хотел сообщить папа вчера? Неожиданно мне становится интересно узнать.

Хотя кому я вру? Мне плевать. Вообще на всё.

Мир кажется серым и скучным.

Единственное, чего мне хочется, – это плакать.

Но отец тоже не оценит моей слабости. Не утешит.

У него никогда не случится инфаркта, потому что для этой болезни нужно иметь сердце.

Мне сообщают, что он в кабинете. Один. А значит, нет смысла откладывать разговор. Распахивая дверь, захожу к нему.

Адам Ибрагимов отрывается от своего ноутбука, поднимая на меня взгляд. Не знаю, что он сейчас видит, но выражение его лица меняется. Становясь ещё более жёстким.

– Я сейчас застала Милану в постели с моим мужем, – выплёвываю, испытывая безудержное отвращение и стыд.

За то, что меня поставили в такое унизительное положение. За то, что оказалась обманутой и отвергнутой.

– Что ты такое говоришь, Диана? – Отец резко поднимается из-за стола.

Его негодование настолько чистое, что не стоит сомневаться – он был уверен в невинности дочери. И… я совсем не удивлюсь, если после произошедшего он заставит их пожениться. А меня задвинут на второй план. Одну сестру заменят другой.

От этой мысли вновь становится больно.

И, возможно, в этом и был план Миланы.

– Я сама их видела. Извини, записать сториз для тебя не успела. Придётся поверить на слово. Да и дочь твоя вряд ли станет отрицать.

С каждым словом тошнота всё сильнее подступает к горлу.

Вести этот разговор невыносимо. Но и пребывать в неведении я тоже не могу. Мне необходимо знать, как отец захочет распорядиться моей судьбой.

Отец бледнеет. Загорелая кожа принимает серый оттенок. А мне гадко. Обидно, что никто из близких не замечал двуличия сестры. И из нас двоих именно я была проблемной дочерью. Сложным ребёнком. Хотя в чём же заключалась эта сложность? Я ведь тихоня, всё свободное время проводящая за монтированием видео. Просто не отвечала кавказским стандартам покорности.

– Я с ней поговорю. Это… какая-то ошибка, – всё же выгораживает её.

Скрывать отвращение нет сил. Поэтому я продолжаю прямо смотреть на него. На человека, который отдал меня своему врагу. И позволил растоптать. Унизить и предать.

– Что дальше, папа? Артём признался, что ему не нужен этот брак, – выкапываю из себя эти слова, как землю из могилы.

Больно.

Разрушительно больно.

– Я знаю, дочка. И вскрылось ещё одно обстоятельство, о котором ты должна знать.

Мой несокрушимый отец с поверженным видом опускает глаза в пол, с силой сжимая челюсти и кулаки.

И, пожалуй, это пугает меня больше криков и угроз.

– Какое? – тихо интересуюсь, не представляя, что могло настолько выбить отца из колеи.

– Мне сообщили, что его семья повинна в смерти твоей матери. Прости.

Пять лет спустя

За пять лет, минувших с того разговора, мне так и не удалось узнать, по какой причине семья Островского могла желать смерти моей матери.

Тогда я пыталась выпытать у отца хотя бы крупицы информации. Но и ими он делился нехотя. Контролируя каждое брошенное обвинение.