Я ворочаюсь в своей постели, а на губах все еще чувствую вкус Авы.

Какого хрена ей вообще нужно было это делать?

Уже во второй раз в моей жизни она перевернула все с ног на голову, и я не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуться к тому, чем мы были друг для друга. Ненавидеть ее было проще. Потому что, когда я ее ненавидел, я мог убеждать себя, что это все, что я к ней чувствую. Любить Аву никогда не входило в мои планы, и вот я здесь, больше не в силах этого отрицать. Потребовалось лишь, чтобы она сама преподнесла себя мне на блюдечке, словно моего собственного жертвенного ягненка.

Ирония в том, что именно такой Ава всегда и была для меня. Той чистой частью моей жизни, от которой мне нужно было избавиться.

Теперь, когда она снова завладела мной, я не уверен, что смогу держаться на расстоянии. Уж точно не тогда, когда она дала мне вкусить себя. Не тогда, когда я знаю, каково это – чувствовать прикосновение ее кожи к моей. То, как ее тело дрожало прямо перед тем, как достигнуть пика, со мной глубоко внутри. Как я смогу забыть об этом? Или выкинуть из памяти то, как ее губы разомкнулись для меня, отвечая на мой поцелуй, словно это был ее единственный источник кислорода.

Ненавидь меня сколько хочешь. Просто позволь мне любить тебя, как я всегда любила.

Как я могу притворяться, что ненавижу ее, когда все, чего я хочу, – это снова услышать, как она говорит, что любит меня?

Мои беспорядочные мысли прерывает громкий грохот с улицы. Я приподнимаюсь, чтобы выглянуть в свое маленькое окно спальни. В трейлере Авы свет не горит, что и логично, поскольку уже далеко за три ночи. На улице не видно ни единой живой души. Возможно, шум устроил какой-нибудь кот, роющийся в мусорке в поисках позднего ужина.

Я уже собираюсь плюхнуться обратно на кровать, как слышу приглушенный крик и что-то похожее на шлепок, доносящиеся изнутри ее трейлера. Это приводит меня в полную боевую готовность. Я знаю родителей Авы, они ни за что не поднимут руку на свою дочь. Когда до меня доносится еще один приглушенный крик, я хватаю пистолет с тумбочки, молясь, что он мне не понадобится, но не боясь его применить.

Бесшумно выхожу из своего трейлера и преодолеваю короткое расстояние до ее дома. Сквозь жалюзи я едва различаю родителей Авы, сидящих в гостиной на диване: они связаны, с кляпами во рту. Одного этого должно было бы хватить, чтобы я ужаснулся, но не это заставляет настоящий страх сжать мое сердце. А вид девушки, которую я люблю, – которую я любил всю свою жизнь, с самого детства, – в изорванной футболке, с обнаженной грудью и голыми ногами, которые отпихивают крупное тело, пытающееся взять то, что ему не принадлежит.

Я распахиваю дверь, словно громовержец, готовый учинить расправу. Большая тень оборачивается, и на его до боли знакомом лице, искаженном гримасой, проступает удивление, а затем ликование.

— Чейз. Я должен был знать, что ты придешь. Ты никогда не мог держаться подальше от этой сучки, – заявляет мой отец. Он плюхается на задницу, усаживая Аву к себе на колени. Она содрогается в его захвате, пока он проводит своим охотничьим ножом вверх и вниз по ее обнаженному бедру. — Твоя девчонка, несомненно, выросла хорошенькой, не так ли? Скажи-ка, мальчишка, ты уже сорвал ее вишенку, или эта честь выпадет мне?

Родители Авы беспомощно дергаются, их подавленные вопли и слезы не производят на моего отца ровно никакого впечатления. Я же, напротив, чувствую их боль как свою. Родители Авы родили ее поздно, лет в сорок с лишним. Они любили говорить, что она была их благословением, незапланированным чудом. И вот мой старик оскверняет их дочь своими мерзкими руками прямо у них на глазах.

В отличие от них, он не ставит в грош человеческую жизнь. Он обрюхатил мою мать, когда они оба еще учились в школе, и теперь, на четвертом десятке, я точно знаю, что, скорее всего, мой отец отнял больше жизней, чем принес в этот мир.

Пистолет у меня за спиной жжет кожу, и мои пальцы жаждут схватить его и раз и навсегда проделать дыру в башке этого ублюдка. Единственная проблема – Ава. Ее дрожащее тело прямо перед ним, блокирует мне выстрел. Если я сейчас достану ствол, не уверен, что не промахнусь и вместо этого не попаду в любовь всей своей жизни.

— Ну, так что, мальчишка? Могу ли я насладиться этим сочным телом в одиночку, или ты тоже хочешь попробовать? – мурлычет мой отец, теперь уже водя лезвием по обнаженному соску Авы. Она содрогается от его прикосновения, от чего к моему горлу подступает едкая желчь.

— Она для меня никто, – лгу я.

— Я слышал об этом дерьме, сидя на зоне. Как ты терроризировал ее, когда меня посадили. Не думал, что ты окажешься таким верным, – бормочет он, переводя нож к ее лицу.

Я всегда был верен. Просто не тебе.

— И что ты собираешься с ними делать? – спрашиваю я расслабленно, надеясь, что он не сможет прочитать мои мысли.

— А ты как думаешь? Сначала я трахну эту мелкую сучку своим членом, а потом – лезвием. Стукачей калечат, разве не так? Я удостоверюсь, что она истечет кровью, как свинья, а потом проделаю то же самое с мамочкой и папочкой.

— Их ты тоже трахнешь? – парирую я с видом полного безразличия, выигрывая время и делая еще один шаг вглубь комнаты так, чтобы не поднять его бдительность.

— Если захочу. – У него хватает наглости усмехнуться и подмигнуть родителям Ава. — В тюрьме я не слишком-то перебирал, куда совать свой член, так чего уж теперь мелочиться?

Затем он вновь переводит взгляд на перепуганную девушку у себя на коленях, наклоняясь к ее уху с хищным блеском в глазах.

— Но, возможно, ты заставишь меня захотеть побыть с тобой подольше. Если будешь вести себя хорошо, я, пожалуй, прикончу их быстро. Хочешь моей милости? – издевается он, слизывая ее слезы своим мерзким языком.

Ее глаза расширены от паники, в них мольба – либо о быстрой смерти, либо о спасении. Моя кровь закипает, пока он продолжает лапать ее тело, как игрушку. Его игрушку, которую можно сломать.

— Дай мне ее первому, – твердо заявляю я, делая к ним еще один шаг.

Он почесывает свою длинную бороду кончиком ножа, раздумывая над моим предложением.

— Такую сочную задницу должен обкатывать настоящий мужчина, сынок. А не сопляк.

— Ладно. Тогда можем трахнуть ее вместе, – пожимаю плечами с показным безразличием.

— Неужто ты и впрямь так ненавидишь эту сучку за то, что она упекла твоего старика за решетку? – он с любопытством приподнимает бровь.

— Я никогда никого так не ненавидел, – шиплю я сквозь стиснутые зубы.

Глаза Авы расширяются еще больше, и боль в них затмевает страх. В тот же миг я даю себе клятву, что пока я жив, Ава больше никогда не будет чувствовать ничего подобного.

Просто сначала нужно выбраться из этого адского положения. Отец тянет с ответом, неспешно размышляя над моим предложением, но когда на его лицо опускается зловещая маска, я понимаю, что он принял решение в мою пользу.

— Ладно. Можем взять ее вместе. Назовем это воссоединением отца и сына, – усмехается он.

Я подхожу к дивану, и это резкое движение заставляет отца мгновенно вцепиться в Аву, используя ее как щит.

— Какого хрена ты делаешь?

— Хочу отвести ее в родительскую в спальню. Так мы сможем сосредоточиться на их драгоценной дочурке, не слушая их нытья.

— Не надо. Меня возбуждает, что они сидят тут и наблюдают за нам. Мне нравится, что они получат маленький предварительный просмотр того, что ждет их самих. Оставь все как есть.

Блядь.

Я надеялся, что смогу их развязать, чтобы мать Авы могла позвать на помощь, пока мы с ее отцом задержим моего. Я облизываю губы и надеваю маску безразличия для подлеца, что все еще сидит на полу с моей девушкой в руках.

— Сгодится все, что заводит твоего монстра, старина. Мне без разницы. Это твое шоу.

— Верно. Мое, – ядовито отвечает он, но в его глазах уже начинает зарождаться подозрение.

Он толкает Аву на пол, и мне стоит невероятных усилий не броситься к ней на помощь и не поднять ее. Руки так и чешутся выхватить пистолет за спиной, когда мой гребаный папаша встает, чтобы усесться между ее родителями, словно их закадычный друг или что-то в этом роде.