В моем воображении купаются русалки, а на дне озера серебристо ржет огненный конь из сказки. Мне является Сона, сияя золотом короны и белым платьем...

— ...Необходимо было найти мощный источник энергии. И вот наши взоры обратились к Севану... Папаян, конечно, ты меня слышишь?

— Да-да, — быстро отвечаю я и замечаю, что утки приплыли к берегу.

— На реке Раздан был сооружен каскад Раздан — Севан, живительный пульс нашей республики. Воды озера стали орошать Араратскую долину и десятки тысяч гектаров плодородных земель предгорной полосы. Прекрасный Севан, воспетый поэтами, превратился в могучую энергетическую силу. Нашему поколению остается выразить свою признательность и поспешить сохранить навеки эту реликвию природы.

Волны лениво слизывают с берега песок. На них не остается следов от ног. Багратян готовится сойти в воду. Из машины выходит девушка в купальном костюме, прыгает на месте и со смехом бежит к озеру. Смех звенит в моей душе. Я закрываю глаза. Губы мои вот-вот шепнут «Сона». Озорник Кароян кладет руку на мою голову. Арамян улыбается:

— Я могу продолжать?

— Конечно... — застревает у меня в горле, и я заливаюсь краской.

— Было решено с верхнего течения реки Арпы переправлять в Севан двести восемьдесят миллионов кубометров воды ежегодно...

На постеленном у машины карпете сидит женщина, накинув на плечи платок. Я бегу мысленно к Сона. Какая-то сила, исходящая от взгляда женщины, сковывает меня.

— Перемена, — говорит Арамян.

Все бегут смотреть уток. Я отделяюсь от группы. «Подойти — не подойти?» — гадают мои пальцы. Не сосчитав до десяти, быстро подхожу к Сона.

— Здравствуй, — первая здоровается со мной она.

— Здравствуй.

Я снова вижу ее верхом на нашем белом осле, в желтой кофточке и в джинсах. Потом от нее отделяется девушка в купальнике и как в чудо-сказке оказывается на песках.

— Вы в походе?

— Ага...

— На автобусе приехали?

Мы оба смеемся. Я окунаюсь в ее сияющий взгляд, он меня укрывает от всех остальных.

Женщина на карпете смотрит в нашу сторону.

— Сона, вода холодная, вернись!

Я понимаю так: «Сона, немедленно отойди от этого парня».

— Сейчас, — отзывается Сона и поворачивается ко мне.

Утки, крякнув, взлетели и вновь опустились на воду подальше от берега.

— Я тебя очень хотел видеть.

Я двигаю ногами, они все дальше и дальше уходят в песок.

— Я тоже, — шепотом отвечает Сона, поворачивается и бежит к матери.

«Я тоже, я тоже, я тоже!» — шепчут сотни русалок и ныряют в озеро. У них один образ, один голос. Со дна озера я слышу ржание огненного коня, протяжное и призывное. Гладь озера опускается все ниже, ниже, до той глубины, где живут русалки.

Я слышу голос:

— Постой... стой, говорю!

Я вздрагиваю. Видение исчезает. Я чувствую холод и глубину озера. Арамян, тяжело дыша, плывет ко мне. Берег остался далеко. Страх охватывает меня. Почему я до сих пор не чувствовал холода воды? Все собрались на берегу. Я не разбираю лиц, но понимаю, что они в тревоге следят за нами. Арамян советует мне повернуться на спину, отдохнуть и уж потом плыть назад.

Когда я пришел в себя, то лежал у машины прямо на карпете. Меня укрыли множеством пальто и пиджаков. Ко лбу прижалась чья-то ладонь — это рука матери Соны. Меня сильно трясет, кружится голова. В нескольких шагах у машины стоит Сона. Двое ребят из нашего класса сильно трут руки начальника строительства. У моих ног, бледный и понурый, сидит Арамян.

— Опасность миновала, — услышал я голос матери Соны.

Я попытался припомнить, что случилось, однако непрекращающаяся дрожь не давала мне думать. После уж я узнал, что нам на помощь подоспел отец Сона. Арамян едва сумел дотянуть до мели. Ему помогли ребята, а начальник строительства, взвалив меня на плечи, вынес на берег.

Вот так произошло мое объяснение в любви...

— Как ты себя чувствуешь?

Я лишь улыбнулся. Кароян пошутил мне под руку:

— Кто же на его месте почувствовал бы себя плохо?

Остальные тоже стали шутить. Люди вновь обрели свою прежнюю веселость. Арамян велел собрать вещи. Я не имел возможности попрощаться с Сона наедине. Поблагодарил всех. Мать Сона тикин[29] Сатеник тихим голосом сказала:

— Будь осторожен, мой мальчик, с севанской водой не шутят.

Сона достала бумагу и карандаш, написала номер телефона, под ним красивым почерком, какой бывает только у девочек, буква к букве, вывела «Сона».

В древнем нашем селе стояла церковь, выложенная из черного тесаного камня, которая служила когда-то колхозным складом. Массивная дверь, напоминающая хачкар[30], сохранилась. Это была работа какого-то знаменитого мастера. На стене церкви была прибита табличка: «Охраняется государством». Днем на складе оживление, а вечером, когда амбарный замок тяжело повисал на двери, приходила тетка Эгине, демонстративно протирала стены тряпкой, а по воскресным дням на камне возле двери зажигала свечку.

Мой отец не был верующим. Меня даже удивляла логика этого хладнокровного человека.

— Со скотом я по неделе оставался в горах, и тьму видал кромешную, и волка доводилось. Черт не посмеет явиться туда, где я близко. Но я тоже из плоти и крови сотворен. А мой страх и ужас — это Бородатый Смбат. Десять ягнят приплода дашь, он девять запишет, одного в уме оставит. Застукаю на этом деле — прибавит в книге, не замечу — что он взял, того уж не вернешь.

Как-то отец заметил, что моя мать стоит у дверей склада, слушает тетку Эгине. Вернувшись домой, мать стала ворчать на отца:

— Парню скоро восемнадцать, а все некрещеный...

Отец рассердился:

— Да-а? Своею рукой золотую цепь на его шею накину, поведу в церковь, привяжу к двери, поп захочет — отвяжет, навьючит его, захочет — сядет верхом.

Мать попыталась уговорить:

— Погос, дорогой, пойми ты, некрещеное дитя...

Отец зажег спичку, прикурил, затянулся, попыхтел и наконец нашел что сказать:

— Иди сядь напротив меня.

Мать заколебалась:

— Стоя буду слушать, говори.

— Нет, ты сначала сядь. — Мать повиновалась. — Бывает, нас называют деревенщиной. Так?

— Так.

— А бывает, говорят «мужичье неотесаное».

— Ох, чтоб им...

Отец рассердился, не услышав прямого ответа.

— Ну скажи — верно?

— Верно, — согласилась мать.

— Теперь прикинь-ка. Я деревенщина, чурбан, ты же ученая, городская. Спрошу — ответь. Разве фашисты, те, что крестились, щадили кого?

— Нет.

— Так вот мой сын по фамилии армянин. Понятно? — И повысил голос: — Церкви нам не надо. Построю новый дом.

Мать вздохнула:

— Кто тебе земли даст, чтобы ты дом строил?

— Будет у меня земля, вот увидишь.

Мечта моих родителей постепенно начинала сбываться. Однажды сказали, что председатель колхоза созывает общее собрание. Будут обсуждать вопрос о расположении нашего нового села. Чтобы уточнить, так ли это, отец открыл узкое окно нашей маленькой комнаты, посмотрел в сторону дома Бородатого Смбата. Во дворе стояла машина, из тонратуна[31] поднимался дым.

— Верно говорят, — подтвердил отец. — Пойду на собрание.

Председатель исполкома — молодой человек в черном костюме и красном галстуке, с ровными волосами, доходившими до шеи, — когда говорил, красиво жестикулировал. Я сравнил его с киноактером. Он произнес длинную речь о перспективах села. Гарсеван Смбатыч сидел рядом с ним и курил, не глядя на собравшихся в зале и на председателя. Последний, воодушевляясь своей речью, продолжал перечислять, какое строительство будет осуществлено в новом селе. Амбарцум прервал его:

— Закрой форточку!

Гарсеван Смбатыч быстро стряхнул пепел с сигареты и посмотрел на Амбарцума. Председатель исполкома растерялся, виновато улыбнулся, потом тихим голосом спросил: