— Выходи, убийца, держи ответ перед моим сиротой!..

Группа крестьян и солдат наблюдала за зрелищем. Кто-то пытался успокоить разъяренную женщину.

— Не подходите! — кричала вдова, подняв над головой камень.

По выражению ее глаз люди поняли, что слов на ветер она не бросает.

На балкон вышла Магда в цветастом халате.

— Почему бросаешь камни в мою дверь? — спросила она. — Что я тебе плохого сделала, бесстыжая?

— Мне до тебя дела нет, — увидев ее, повысила голос вдова, — скажи своему мужу, пусть выйдет. Мало было сирот, он еще и Арташа убил, сделал беспризорным мое дитя.

— Муж твой был большевиком, большевики его и убили, — ничуть не заботясь о логике своих слов, ответила Магда. — Япону с тобой не о чем говорить.

— Япон его убил на мосту Аяри. Это ты должна была ходить в черном. Если наверху есть бог, он услышит меня...

Магда удалилась и с треском захлопнула балконную дверь.

— Зря ты тут раскричалась, — сказал один из солдат. — Япона нет дома. Давеча он с шестью-семью верховыми выехал из Кешкенда. Я сам видел.

Услышав это, вдова обрушила на комиссарский дом еще град проклятий и, так и не утолив гнева, ушла. Не успела она дойти до своего дома, как ее окружили солдаты. На улице был крик и плач.

— Увели Арпик, — раздался чей-то детский голосок...

Целый час кружил Сето вокруг своего надела. Вспоминал былые времена, когда с этой пяди земли он на радость себе собирал урожай. Сето был доволен судьбой и людьми. В его памяти всплыл тот день, когда он стал дезертиром, выпросил у Сого в долг пшеницу, чтобы засеять землю. Пришли солдаты, потащили его в казарму, затем провели сквозь строй. Осталось семенное зерно на земле. От этих воспоминаний его душа и тело заныли.

Возле него объявился Сого:

— Сето...

Услышав голос Сого, Сето выпрямился.

— Здравствуй, ага.

— Говорят, ты в обиде на меня, это правда?

— Пустые слова, ага. Я сам на себя в обиде. Виноват я один. С чего мне обижаться на тебя?

— Зайди ко мне домой, Сето, посидим, чаю попьем, придумаем что-нибудь для тебя.

— А что тут думать, ага?

— Чем займешься, как отслужишь в солдатах?

— Не знаю.

— Ты не знаешь, и я не знаю. Давай я тебя освобожу от армии. Будешь пастушить у меня. Хлеб час от часу дорожает. У богача и батрак не умрет с голоду. Ну!

— Нет, ага-джан.

— Почему?

— Что скрывать от тебя? Хочу судьбу попытать, отправлюсь-ка я в Баку.

— И тебе кажется, что в Баку куры несут золотые яйца? Теперь во всем мире такой переполох, что пропадешь ты бездомный. Не советую тебе ехать туда.

— Советом не прокормишься, ага, это не хлеб.

Сого оживился: «У кого в амбарах жито, тот и прав».

— Так бы и сказал, божий человек, я тебе и совет дам, и хлеба.

Сого вынул из нагрудного кармана кругленький серебряный рубль, положил Сето в ладонь:

— Возьми, купишь себе кожи на трехи. Вечером загляни ко мне, дам тебе и пшеницы мешок.

Сого быстрыми шагами удалился. Долго рассматривал Сето серебряную монету и прикидывал: «Зачем Сого дал мне этот рубль? Ведь он же только обирает лютей. Нет... Эта монета мне не нужна... И хлеб мне не нужен. Зачем мне опять влезать в долги? При первой же встрече верну ему монету и скажу: забирай, не нужна она мне».

Он, разговаривая сам с собой, шел по улице. Вдруг обнаружил, что забрел к гарнизонной конюшне. Он очень обрадовался: «Богу угодно, чтобы встретился я с Варосом. У него всегда найдется воло́ха[10], куплю-ка я на пару трехов. Не стоит гневить ага».

В конюшне шепотом разговаривали Варос и два солдата. Сето поздоровался и встал в дверях. «Незачем подходить. Зачем встревать в разговор?» — подумал он.

Солдаты замолчали. Один из них покосился на Сето. Потом что-то шепнул товарищу. Оба они вышли из конюшни.

— Входи, — позвал его Варос.

Сето вошел.

— Ну, чего тебе, Сето?

— Найдется у тебя воло́ха? Продай мне на пару трехов.

— На пару трехов?.. Значит, тебе нужна волоха... Сето, воло́хи сейчас у меня нет, как только будет, я дам тебе. Ты почаще наведывайся...

Овика вызвали в штаб. У входа стоял давешний экипаж, в котором приезжали американки. В кабинете Япона на сей раз сидела только Джейн. Увидев Овика, она очень обрадовалась, протянула ему руку:

— Я вас не забыла. Это замечательно, что везде встречаешь приятных людей.

— Благодарю, — ответил Овик.

Япон внимательно слушал и, пытаясь вникнуть в их разговор, перебил:

— Скажи мисс Джейн, что я рад ее приезду.

Овик перевел.

— Я также, — сразу же ответила американка. — Я очень полюбила вашу горную страну. Я ничуть не возражаю, чтобы пожить в этом бедном уезде год или два.

— Значит, приют открывают, — вслух предположил Япон. — Спроси, сколько сирот могут принять?

— Если найдется помещение и удобства, то до трехсот.

Япон помрачнел.

— О, неужели мало? — выразила удивление мисс Джейн. — Мы как члены благотворительного общества хотели бы сделать больше. Мистер Смит полагает, что наша помощь могла быть существеннее, если бы мы детей, не попавших в приют, отправили в Америку. Не понимаю, неужели в вашем положении можно требовать большего?

— Спроси, — обратился Япон к Овику, — где она считает целесообразным открыть приют: в Кешкенде или Малишке? В Малишке у нас есть казарма, которую мы можем отдать под приют.

— Удобнее в Кешкенде, — решила Джейн. — А работы начнем с сегодняшнего дня. Кстати, я попрошу господина комиссара позаботиться о жилье для меня. Я неприхотлива, но мне прежде всего нужно чувствовать себя в безопасности. Что касается быта, то хотя бы трижды в неделю я должна иметь возможность, прошу прощения, мыться и, еще раз прошу прощения, отдельно столоваться.

Выслушав условия Джейн, Япон мысленно перебрал почти все зажиточные дома Кешкенда.

— Если отправим к Сого, — прикидывал вслух Япон, — место удобное, но уж больно хамовиты. Боюсь, как бы Мурад не выкинул коленце, не опозорил бы нас. Девица недурна собой, а этому блуднику только того и надо. А если к Авагянам?..

Старшую сноху Авагянов вызвали в штаб. Япон, извинившись, что причиняет беспокойство «сестричке», как он по-свойски назвал ее, объяснил ситуацию.

— Пусть приходит, у нас и комната для нее найдется, и с кем поговорить, — согласилась «сестричка» Япона.

Япон вернулся домой. Магда бросила на стол какой то мятый листок:

— Прочти, может, обрадуешься? Повар сорвал с твоей двери. Это не уезд, а бандитское гнездовье.

Листовка гласила:

«Крестьяне и солдаты! Временное дашнакское правительство переживает агонию. В Кешкенде кончились съестные припасы, и чем больше стискивают голод и нищета, тем больше усиливается реакция. Мы дожили до того, что в тюрьму бросают ни в чем не повинных женщин.

Крестьяне, солдаты! Держите наготове оружие, чтобы направить его против политических авантюристов и самозванцев. Спасение уезда — в свержении дашнакского правительства...»

Япон побледнел. В бешенстве разорвал листовку, смял в кулаке, отшвырнул в сторону и потряс колокольчиком.

— О господи! — в отчаянии закричала жена. — Ты дом превратил в штаб! Что тебе нужно?

— Коня! — заревел Япон.

— Побудь хотя бы час-два. Мне нужно поговорить с тобой.

Пока седлали коня, жена Торопливо уговаривала Япона оставить Кешкенд и переехать в Ереван.

— Здесь никто тебя не понимает. Ради кого воюешь? Шесть лет ты кровь проливал, кто оценил? Уедем в Ереван, пора подумать о будущем нашей дочери, о ее образовании. Скоро стукнет ей десять, а что она видела: пустынные горы, голодающих крестьян, комаров, малярию, солдат, похожих на дряхлых мулов. Послушайся меня, дорогой, послушайся. Завтра же телеграфируй, пусть пришлют заместителя, и мы переедем...

Япон слушал жалостливые слова жены и вышагивал по комнате.