— Пропади они пропадом, ваши коровы!.. Извели моего Пилоса...

С плачем и причитаниями женщины шли за мужчинами в горы. Мелькнула какая-то тень. Догадались, что это человек. Подошли поближе. Тенью оказался Пилос.

Он еще издали услышал голос Назлу и хотел крикнуть:

— Назлу, я иду!.. Иду!

Но, увидев, что с ней еще кто-то есть, притаился. Потом не выдержал:

— Назлу, я иду!.. Иду!..

— Ой, Пилос-джан, вырвался из когтей волка, бедный мой!

Назлу хотела сказать «любимый», но постеснялась и сказала «бедный». Пилос не хромал, и по нему не видно было, чтобы он был ранен. Завернув бадью в тряпку, он привязал ее к палке и перевесил через плечо. Окруженному женщинами Пилосу показалось, что на него напали разбойники. Он снял с плеча узелок и взял его под мышку.

— Ну, рассказывай, что случилось?

Занятый своей бадьей, Пилос и не заметил, что коровы в свой обычный час вернулись в деревню и он остался в горах один. Теперь надо было что-то сочинить.

— Проклятые волки напали, чуть не перегрызли все стадо. Я взял дубинку, погнался за ними... э-э-э... завели меня в ущелье... я вернулся... э-э-э... а стада нет.

Все поняли, что Пилос говорит неправду, но простили ему. Со слов Минаса они знали, что Пилос напуган, и не хотели огорчать его. Поблагодарили бога, что в стаде не было потерь, и вернулись домой. Более опытные предположили, что Пилос наелся диких ягод, у него заболел живот, вот он и остался в горах, а сказать стесняется. Некоторые в недоумении пожимали плечами: «Так мы и не добились толку от Пилоса».

Войдя в дом, Пилос положил узелок на пол и сел на него. У Назлу была привычка доставать из узелка ягоды, зелень, грибы. Но в этот раз ей и в голову не пришло спросить: «Пилос-джан, что ты принес?» Сел на узелок, — значит, ничего в нем нет.

Пришли любопытные соседи. Пилос отвечал на вопросы, не вставая с узелка. Поужинал, сидя на нем.

Наступила ночь. Назлу постелила постели. На одну уложила мальчика.

— Пилос-джан, давай и мы ляжем.

Пилос знал, что Назлу засыпает поздно. Она еще развернет узелок и достанет сумку, чтобы положить туда хлеба на завтра. Он не двинулся с места.

— Пилос!

— Мне не хочется спать, Назлу, ты ложись.

— Как это? Ведь утром тебе снова в горы идти. Вставай.

Подошла и своими пальчиками расстегнула рубашку Пилоса. Она была такая нежная, такая добрая, что у Пилоса появилось желание сказать: «Знаешь, Назлу, я нашел бадью». Но он подумал, что ребенок еще не спит, и ничего не сказал. «Пойдет на улице разболтает».

— Ладно, Назлу-джан, только выйду сейчас и вернусь.

Улучил момент, взял узелок и вышел.

Темная ночь, беспокойные звезды. Они, наверное, о чем-то кричат, но их голоса не доходят до нас. Пилос поднялся на крышу. Там был маленький стог сена. Он сам скосил, траву притащил на спине и сложил сюда, чтобы потом купить корову. Разворошив край стога, он спрятал туда бадью. Потом встал во весь рост и посмотрел на Абану. На ферме еще были люди. Взял тряпки и спустился в дом. Назлу решила, что Пилос их вытряхивал.

— Ну, иди ложись.

Он лег.

Абана...

Дома, далеко отстоящие друг от друга; за ними гора, а там — цветение, благоухание.

Темно. А в темноте песня: «Взяла кувшин, ушла в горы...»

Песня вливается в дом, в сердца. Мелодия сверлит душу и завораживает. А в песне — солнце, яркое, горячее. Мелодия исходит из камышовой дудки.

Есть у меня любовь — цветущая девушка.

Есть ревность. Милая пошла к роднику и задержалась.

Дома маленькие, окна открыты, двери шатки, молодые безумны.

Пилос и Назлу лежат в постели.

Пилос повернулся, чтобы избавиться от тяжести и скуки, а в мыслях снова поднялся на крышу, сел возле стога — золото звенело в бадье, а он слушал.

Назлу вздохнула: «Чего не бывает с мужчиной от страха».

Абана. Дикая... Дикая...

Как только ложатся спать, тушат лампу, чтобы сэкономить керосин. Воздух чист, забот мало. Спят здесь крепко.

Волки рыщут вокруг фермы. Собаки скулят и хором подвывают. Лисы, вынюхивая кур, кружат вокруг домов. Собаки лают бойко, с надрывом. Сторож покрикивает:

— Го-гой!..

И кто-то откликается:

— Кто это? Эй!..

Пилос привстал в постели, прислушался. Назлу тоже привстала.

— Пилос-джан!..

— Назлу, на крыше кто-то есть.

«Горе мне, как он напуган!»

— Тебе показалось. Пилос-джан, ложись.

Мысленно она пообещала петуха в жертву святому из Малишки. Укрыла Пилоса одеялом, приласкала и, наверное, еще и колыбельную бы спела, но слезы стали душить ее.

Когда в Назлу пробуждались материнские чувства к Пилосу, Назлу-жена исчезала, Назлу-мать становилась нежной, ласковой, теплой и могучей. Пилос превращался в ребенка, подчинялся ей, и Назлу заменяла ему целый свет.

— Назлу!

— Что?

— Я тебе куплю новый материал на платье.

— Да, Пилос-джан!

Помолчали.

— Назлу!

— Что, дорогой?

— Большой дом построю. Куплю у Шахбаза теленка от черной коровы, и у нас будет корова.

— Пилос-джан, мне ничего не нужно, лишь бы ты был здоров.

— Я ведь тебе не покупал кольца. Правда?

— На что оно мне? Кто сейчас носит кольца? Назовут «пережитком прошлого» и посмеются над нами.

— Ладно, дам тебе золотой пояс, спрячь в сундук. На черный день.

— Да, Пилос-джан, спи. Видишь, и Вираб наш спит, и у соседа Ераноса тоже все спят.

Если бы Пилос заснул, она бы горько-горько заплакала. Святому из Малишки пообещала в жертву барана. Грустным тихим голосом запела. Это была старинная свадебная песня, которая сейчас сошла за колыбельную, и Назлу заснула.

Пилос мысленно поднялся на крышу и сел возле бадьи. Открыл ее и по одной перебрал все золотые вещи. Сел в машину, поехал в Ереван, попробовал кантарского шашлыка, поглядел на канатного плясуна, вернулся, построил дом и...

Кажется, на крыше кто-то ходит. Шаги. Он приподнялся. «На крыше явно кто-то есть».

Осторожно встал с кровати. Тихонько открыл дверь, посмотрел. Все тонуло во мраке. Опасливо прижимаясь к стенке, обогнул дом. Оттуда подняться на крышу было легче.

Назлу, в ночной сорочке, шла за ним.

— Пилос-джан!

Пилос, вздрогнув, обернулся:

— Ай-ай-ай!..

— Пилос-джан, не бойся, это я.

— Странная т-ты женщина, я только хотел проверить, а не украдут ли наше сено.

Вошли в дом. Назлу надела платье.

— Пилос-джан, ты ложись, а я сейчас приду.

Назлу хорошо знала улицы Абаны. Помнила, где на дороге камни, где рытвины. Она ни разу не споткнулась о камень, не угодила в яму. Дошла по тропинке до хижины тетушки Арегназ, постучала в темное окно:

— Тетушка Арегназ!..

— Кто там? — спросил визгливый старушечий голос.

— Назлу.

Она всхлипнула и запричитала, чтобы тетушка Арегназ поторопилась.

Зажглась спичка, потом лампа.

Выглянула дряблая, черная, некрасивая тетушка Арегназ. Надела старое черное платье. Сняла изнутри засов. Назлу продолжала всхлипывать.

— Что случилось, ахчи?[24]

— На Пилоса напал страх. Спать не может: все вертится, вздыхает.

— Вуй-вуй-вуй!..

— Сам с собой разговаривает...

— Господи Иисусе!

Слезы Назлу тронули сердце тетушки Арегназ. Она стала утешать ее:

— Ладно, не плачь. Испугался — поворожу, пройдет. Дома вата есть?

— Нет.

— Ну, идем.

Пришли.

— Пилос-джан, не удивляйся. Шахбазовская собака напала на меня, я испугалась. Позвала тетушку Арегназ, чтобы она заговорила страх.

— Ну да, — подтвердила тетушка Арегназ.

Пилос все понял, но промолчал. Старуха села на кровать и подозвала Пилоса:

— Давай и за тебя помолюсь. Весь день мотаешься по горам.

Взяла его за руку и посадила против себя. Назлу стояла рядом, сложив руки на груди.