— Мерзавцы, я вас кормлю, а вам лень рукой шевельнуть! Завтра опять турок нападет на нас. Учитесь воевать?..

Тело его на глазах то раздувалось, то спадало. Пронзительным. взглядом он впивался в лица людей.

— Мерзавцы, я вас кормлю...

Солдаты, которые до того стояли по стойке «смирно», вдруг закричали:

— Наши жены голые, им нечем прикрыться...

— Ха-ха-ха! — Гулкая тишина взорвалась раскатами смеха Мурада, и под эти раскаты церковь стала наполняться мертвецами. Шли они раненые, гневные, призрачные. У всех было лицо Арташа. Со стыдливостью нагих женщин они униженно стучали в церковные окна и двери и вопили:

— Сжальтесь над мертвецами, сжальтесь!..

Арпик забилась в темный угол, чтобы ничьи глаза не нашли ее, но Арташ заметил. Он схватил ее за руку. Рука его была холодной. Окаменела Арпик от страха.

— Пошли отсюда...

— Нет!.. Пусти... пусти...

Полдень был в разгаре, когда Овика вызвали в штаб. Перед входом стоял запряженный тройкой экипаж. Овик решил, что наверняка пожаловали важные гости. Он вошел в штаб. В кабинете уездного комиссара сидели две женщины. Одна из них, лет пятидесяти, была без шляпы, с аккуратно зачесанными и собранными на затылке в узел волосами. На плечах ее была кружевная пелерина. На полу, возле ног, стоял похожий на портфель маленький саквояж. Вторая была молоденькой, лет двадцати — двадцати двух от силы. Синеглазая, с приятными чертами лица, также хорошо одетая. Обе скользнули взглядом по лицу Овика.

— Давай-ка выясняй, с чем они пожаловали, — сказал Япон. — Это американки.

Овик представился по-английски. Услышав родную речь, женщины оживились.

— Доложите комиссару, — сказала пожилая американка, — что хотя мы говорим на разных языках, живем на разных континентах, но объединены той же верой. Если мировая война помешала проявить милосердие к западноармянским детям, то после событий последних двух лет мы не можем оставаться в стороне, не кричать, не плакать. Меня и мою коллегу мисс Джейн, — она показала глазами на молоденькую девушку, — привел к вам христианский долг разделить с вами ваше горе. Мы будем счастливы, если армянские сироты полюбят нас и мы сможем в какой-то степени заменить им матерей.

Дама вынула платок, вытерла увлажнившиеся глаза, затем обмахнулась им, сказав, чтобы ее слова перевели. Япон слушал и кивал в знак одобрения.

— Мы не можем сидеть и ждать, когда умрут крещенные священным миром армянские сироты. О, не приведи бог! Мы приехали именем Иисуса Христа и по велению своей совести. — Дама перекрестилась. — В Ереване и Алекполе мы уже открыли сиротские приюты. Намереваемся открыть приют и в Кешкенде. О, с какой радостью мы пожертвуем наши последние сбережения сиротам!

Когда и эти слова были переведены, Япон, растроганный, обратился к переводчику:

— Скажи им: вы — ангелы! Скажи, что правительство и лично я признательны благочестивым сестрам из миссионерского общества. Спроси, когда они приступят к делу и что требуется от меня?

Когда Япон выговорился, пожилая американка перевела взгляд на переводчика.

— Мы сами всем распорядимся! — выслушав Овика, воскликнула миссионерка. — Только прошу гарантировать нам политическую безопасность.

Овик перевел.

— Скажи, пусть не беспокоятся, — ответил Япон, — мы не собираемся их вербовать в дашнакскую партию.

Услышав это, американки искренне засмеялись.

— Объясните ему, что мы почувствуем себя в безопасности, если в уезде будет изничтожена большевистская угроза.

— Пока здесь Япон — большевикам нечего делать в Кешкенде.

Дама подняла с пола саквояж, положила его на колени, раскрыла, вынула оттуда несколько пачек кредиток и положила на стол.

— На первых порах можно на эту сумму закупить муку и привести детей в божеский вид. Честно говоря, я и моя коллега мисс Джейн при всем нашем желании не в состоянии на наши средства прокормить всех уездных сирот. Все было бы иначе, будь они в Америке. Мы можем со всеми предосторожностями переправить часть детей в Америку. Представляю, как бы это утешило бедных родителей, узнай они, в какой роскоши должны расти их дети! Благодарности мы не ждем. Не это нам нужно. Мы — ваши сестры во Христе. — Она снова вытерла глаза. — Доложите господину комиссару, что мы сегодня же готовы встретиться с детьми, составить списки и в течение нескольких дней отправить их в Батум. На всем пути этих счастливых детей будет охранять государственный флаг Соединенных Штатов.

Япон натянул козырек фуражки до кончика носа. Американки ждали ответа.

— Скажи: наших сирот мы уж сами как-нибудь выходим.

Овик перевел его слова.

— Нам очень прискорбно, — ответила дама, — что господин комиссар не только не ценит нашу самоотверженность — мою и мисс Джейн, но и не щадит несчастных сирот. Слава богу, мы можем, исполняя наш богоугодный долг, обойтись и без вас.

— Что?! — зарычал Япон. — Выходит, они заручились согласием правительства? Это всё проделки Смита. Нашли Верховного комиссара для Армении!.. Гады!.. Скажи, что против приюта я не возражаю, могу им и спасибо сказать. Пусть завтра же приступают. Но о вывозе детей чтоб не слышал.

— Пожалуйста, — согласилась дама. — В таком случае мне здесь больше делать нечего. В Кешкенде откроет приют мисс Джейн на свои средства.

И, засунув пачки кредиток обратно в саквояж, она встала.

— Мул! — выйдя за дверь, бросила дама по-французски в адрес Япона.

Понятное дело, Овик, по известным соображениям, не перевел Япону ее последнюю реплику, тем более что в ту же минуту Джейн протянула ему руку и сказала ласковым голосом:

— Вы очень милы.

Япон и Овик проводили дам до экипажа. Какой-то молоденький офицер подсадил женщин, а сам устроился рядом с кучером. Зазвенели бубенцы. Мисс Джейн махнула платочком.

Япон обернулся к переводчику:

— Приходи ко мне обедать. Госпожа Магда хочет о чем-то посоветоваться с тобой. Мы обедаем в пять.

Япон жил в двухэтажном доме, верхний этаж которого состоял из четырех комнат. Гостиная была обставлена с роскошью: чудесный дубовый буфет с дорогой посудой, фортепиано, стол с изысканной шелковой скатертью, мягкие кресла, накрытые белыми полотняными чехлами. На веранду открывалась двустворчатая дверь. Из гостиной вел отдельный вход в спальню, завешенный бахромчатой гардиной. За гардиной любопытному взору предстали бы пара никелированных кроватей на пружинах, роскошное трюмо с зеркалом в человеческий рост в нарядной резной раме, туалетный столик, на котором стояли многочисленные флаконы с духами. Рядом со спальней была маленькая комната, в которой вместе с няней ночевала единственная дочка Япона девятилетняя Сатеник. На том же этаже находился и кабинет Япона. Внизу обитали денщик, повар и двое слуг.

Овик не смел и мечтать о таком приеме, которого удостоился в доме уездного комиссара. Сначала часовой доложил о приходе переводчика. Денщик сразу же побежал наверх. Служанка, выслушав его, доложила госпоже и, получив от нее распоряжение, вежливо пригласила в гостиную. Спустя немного времени вошла и хозяйка в домашней одежде, красиво причесанная, с книгой в руках.

— Я о вас уже кое-что знаю, мне Япон рассказывал, — любезно протянув руку гостю, сказала госпожа Магда. — Честно говоря, я вас именно таким и представляла.

— Благодарю за радушный прием, — поклонившись, ответил Овик.

— Садитесь, пожалуйста. — Госпожа Магда пригласила его к столу. Они сели лицом к лицу. — Если бы вы знали, что я читаю! — Она показала книгу. — «Эжени Гранде»! Япон сказал, что взял ее у вас. Комиссару нравится ваша честность и прямота. Вам известно, что он терпеть не может подхалимов. Сам он нравом несколько крут, но любит, чтобы говорили правду в лицо. Вы не представляете, до чего была велика моя радость, когда узнала, что вы владеете английским. — И госпожа Магда, повернувшись в сторону кабинета, громко позвала: — Япон! — Тут же раздалось комиссарское: «А?» — Гость пришел, чем ты там занят?