Ребенок родился до приезда врача. Вышла из дома одна из женщин, поздравила Даниэла и велела:

— Лезь на крышу, стреляй!

Даниэл никогда ружья в руках не держал. Растерялся.

— Свет очам твоим, Даниэл, — обрадовался Овак и протянул ему свой револьвер. — Тут семь патронов, все расстреляй.

Стал стрелять, и село узнало, что у Даниэла родился сын.

Матушка Наргиз искупала младенца и зашептала:

— Господи Иисусе, святой Оганес, святой Арегак, святой Лусняк, сделайте долгою жизнь ребенка.

Перекрестила, спеленала, положила младенца возле матери.

На шампур нанизала три белых луковицы, вышла из дома и, повернувшись к востоку, прошептала:

— Молю тебя, господи, я, грешная, младенцу этому...

И тут увидала Даниэла. Руки у нее задрожали, шампур закачался, слова заклинания позабылись. Она начала снова:

— Молю тебя, господи...

Не смогла продолжать, бросила Даниэлу:

— Уйди с моих глаз.

Даниэл все понял, недовольный удалился.

— Молю тебя, господи, я, грешная: младенцу этому дай его долю, да поскорее, да побольше, пусть он получит желанное от небес и земли.

Заклинание произнесла, но с места не сдвинулась.

«Нет, не от души сказала. Помилуй меня, господи Иисусе, — прими прямым то, что криво сказано».

И еще раз это повторила. Потом вошла в комнату и бутылкой перекрестила все четыре стены.

«Да хранит тебя крест и отчая десница».

Нет, что-то не то. Переделала одно слово: «Да хранит тебя крест и господняя десница».

Явились женщины навестить роженицу. Снеди натащили. Повитуха должна была передавать дитя из рук в руки и брать причитающуюся мзду. Но она денег брать не стала. Дала Сатик нужные советы, пожелала выздоровления и ушла.

Множество сказок бродит по свету. В сказках этих есть страшные чудища. У белокожих народов чудища черные, у чернокожих — белые. Есть чудища одноголовые, есть семиголовые и даже сорокаголовые. Если герой отрубит все головы, а одну не сумеет, чудище продолжает жить и приращивать к туловищу отрубленные головы.

Все чудища пожирают людей. И живут они за семью горами, за семью морями. Нашелся герой, который отрубил все до одной головы, пало чудище, народ возликовал, и теперь уже не так сложно стало одолеть семь гор, семь морей.

Множество сказок бродит по свету. И все они — о равенстве.

Равенство...

— Даниэл, говорят, ты лавку закрыл?

— Нынче на торговле не заработаешь, — и глубоко вздохнул. — Асатур, это правда, что коммуна от села отделяется? Говорят, государство вам ссуду дает, чтоб вы себе новые дома построили.

Асатур приосанился:

— А как же! Ваче с Оваком в Ахалкалахе побывали, поглядели на их коммуну, подивились: у всех там новые дома. А мы ни одной крыши не починили. Что ж это за коммуна? У нас с головы до ног все должно быть новое.

— Асатур, сделайте меня казначеем. А?

— С Оваком поговори, Даниэл. Если он на правлении вопрос поставит, я буду за тебя.

Даниэл поспешил к Ваче — того подготовить.

— Даниэл, — сказал тот, — что ты деньги с толком тратить станешь, не сомневаюсь. Что товары самые лучшие купишь, тоже уверен. Но в граммах и копейках нас же обманывать станешь. Как же я, зная это, сам тебя зазову?

— Не буду обманывать, Ваче.

— А ежели обманывать не хочешь, иди в поле работай. На что тебе непременно казначейство?

— У каждого свое ремесло.

И Овак ему отказал.

— Ваче не против того, чтобы тебя вообще в коммуну принять. А я против. Даю слово коммуниста, я тебе добра желаю. Но даже если мои родной брат, который по соседству живет, скажет — выхожу из колхоза, прими меня в коммуну, — я его не приму. Из него коммунара не выйдет.

— Хорошо, — сказал Даниэл, — как мне доказать, что страсть к собственности, о которой ты говорил, у меня исчезла?

— Отдай ключи от дома Ваче. Скажи: оставь в доме только то, что мне положено, остальное забирай на склад коммуны.

— Э, — вздохнул Даниэл, — у меня вчера ребенок родился, а я его нынче без куска хлеба оставлю?

— А у меня что, не родился ребенок?

— Ты — это ты, а я — это я.

И ушел.

Матушка Наргиз купала младенца. Сатик, лежа в постели, внимательно за ней следила. Так же осторожно и ласково старуха обходится с ее дитем, как с другими, или не так? Может, обида все еще гложет ее? Но матушке Наргиз не в чем было упрекнуть себя. Вылила первый ковш воды на младенца и прошептала: «Господи Иисусе...» И испытала тот же внутренний трепет, который всегда испытывала, выливая на голову младенцу первый ковш.

А когда лила последний ковш, принялась ласково приговаривать:

— Это тебе покой принесет, крепко уснешь, во сне придет к тебе святой Саргис, коснется тебя, и вырастешь ты богатырем.

Она вытерла ребенка, запеленала, положила возле матери и тихо предупредила:

— Ножки покрепче да поровнее пеленай, чтоб кривоногим вырос. Когда на руки берешь, рукой спинку поддерживай. Подушку пониже положи, чтоб у него спинка ровная была. Перед кормлением грудь теплой водой мой. Как только покормишь, укладывай его в люльку.

Лицо ему не закрывай, а то дышать будет нечем. Если плакать станет, грудь дай. А не угомонится, меня позови...

Выходя из дома, она с Даниэлом столкнулась. Глянула на него исподлобья и засеменила прочь. А Даниэл с ней даже не поздоровался. Вошел в комнату, вынул хлеб из сундука, принес сыру и хмуро принялся за еду. Сатик подумала — он мрачен из-за того, что матушка Наргиз с ним неприветлива. Попыталась успокоить мужа:

— Не сердись, Даниэл. Она много несчастий на своем веку перевидала. Сердце сразу не оттает.

— О ком ты?

— О маре.

— Сдалась мне твоя маре! — разозлился Даниэл. — На свете все вверх дном перевернулось, а ты все про свою маре!

С улицы донесся шум. Даниэл вышел поглядеть. Там толпилось человек десять — повздорили двое колхозников из колхоза «Землероб». Один с большим опозданием на работу вышел, но потребовал, чтобы ему полный трудодень выплатили. Бригадир же ни в какую. Колхозник кричал:

— Я вдвое больше твоего всего в колхоз сдал! А теперь разок опоздал и уже за полдня получу? Отдавайте мою землю, я из колхоза выхожу!

Никакие уговоры не помогали. Он, может, думал, что, если выйдет из колхоза, все умолять его начнут вернуться, а то без него колхоз пропадет. Однако колхозники в свою очередь тоже оскорбились, потребовали общего собрания.

У Даниэла тут же настроение поднялось. Вернулся в дом веселый:

— Сатик, запомни, что я тебе скажу: и колхоз, и коммуна недолго проживут. Только торговля — дело основательное.

Мир — не безделушка, которую можно подарить кому вздумается. Лишь мыслящая душа человека ощущает его безмерность, и лишь мыслью можно объять его.

Но и крохотный земельный участок порой целый мир.

Руки его обрабатывают, а сердце крадет для себя одного. И человек в своем крохотном мире чувствует себя глыбой.

Мир — это чувство. Злым словом могут отравить душу, добрым словом заставят почувствовать себя властелином мира.

Мир... Растяжимое понятие. Он распростерся в миллионах душ. Стоит копнуть, в каждой душе он есть. И каждый скажет: верни, он мой!

И несведущие друг о друге души спешат изменить облик мира. Грядущие поколения об умерших скажут: старый мир.

Отмер старый мир, а новый ой как трудно строить. Новый фундамент, новый орнамент.

Состоялось общее собрание коммуны. Всех будоражила мысль о новых домах, новом селе. Вынесли решение, составили заявление, и Овак, оседлав коня Ваче, отправился в Кешкенд.

Председатель месткома прочел заявление, отложил его в сторону, потом вынул из ящика циркуляр и протянул Оваку:

— Читай.

Овак прочел, удивился, помрачнел.

— Что это значит?

— Это означает: разогнать коммуну и присоединить ее к колхозу «Землероб».