— А пусть спросит, в этом дурного нет, — встряла жена Асатура. — Был у нас ковер, как же не был! Асатур его из Шарура привез. Но коммуну создали — и ковер отобрали, и от дела нас оторвали, и от людей.

Она сказала это таким тоном, будто коммуна — разбойник с большой дороги, появился ночью на пороге дома Асатура, наставил ружье на него, схватил ковер — и поминай как звали.

— Ой-ой-ой! — покачал головой большеротый, сочтя это большим несчастьем.

Он так и не понял, зачем понадобилось отбирать ковры и утварь, ведь вещи эти нужны только в домашнем обиходе, а теперь валяются без дела на складе.

Три десятилетия войн и невыносимых испытаний, резня, потоки беженцев, повсеместный голод до такой степени изнурили село, что все, что можно было продать, крестьяне старались продать за кусок хлеба. Во время нэпа началось некоторое оживление. Даже покупка простейшей утвари говорила о том, что люди уже начинают вставать на ноги. Ведь в течение многих лет крестьянин не представлял, что можно купить что-нибудь, кроме продуктов питания. И, видимо, поэтому и ковер, и другие приобретения в их глазах обладали теперь повышенной ценностью. А вот взяли и во имя равенства все отобрали. Лица гостей приняли сочувственное выражение. Они пришли издалека, притомились, проголодались — надо было их угостить. Старуха беспокойно то и дело выходила, в надежде, что муженек явится и сообразит, чем накормить гостей. Она заметила, что гости уже начинают недоумевать, почему хозяйка не предлагает им поесть.

Асатур пришел поздно. Жена вызвала его в сени и недовольно зашептала:

— Люди голодны. Что мне делать? Пусть твоя коммуна их накормит.

Асатур и сам понимал, что это необходимо. Пошел к кладовщику. Но тот заупрямился:

— Принеси мне письменный приказ, я тебе и хлеб дам, и сыр, и курицу.

Асатур бегом к Оваку. Тот развел руками:

— Не могу дать разрешения без согласия членов правления.

— Стало быть, нам теперь людей избегать придется?

— В конце концов все будет хорошо. Гостиницу откроем, при ней будет кухня. Гости будут жить в гостинице, кормиться за счет коммуны. Принимать гостей мы будем честь по чести.

Асатур вернулся домой в обиде на коммуну и Овака.

Жена была уверена, что Асатур принесет всякой снеди. Она оживленно расспрашивала гостей о том о сем, время от времени притворно сокрушалась:

— Асатур все не идет, чтоб за стол мы сесть могли. Знаю, что вы голодны с дороги.

Асатур явился мрачный, понурый. Это даже гости заметили. Сделал знак жене, чтоб вышла. Та сразу:

— Принес что-нибудь?

— Нет.

— Какой позор! — жена ударила ладонями по коленям. — Что мне теперь делать?

Гости переглянулись. Оба смекнули, в чем дело. Большеротый подмигнул товарищу, что означало: «Пошли».

— Не стесняйся, Асатур, мы знаем, что ты член коммуны, и на тебя не в обиде. На нет и суда нет. Нам надо идти, — сказал большеротый.

Хозяева их не удерживали.

Случай этот очень подействовал на Асатура. «Дурака нашли. Стройся в один ряд со вчерашними голодранцами. Овак командует, а я шагай... Вай, дурная моя голова, во что влип! Чтоб гости из дома моего удирали? Опозорен я теперь на весь белый свет...»

Время — это птица, распростершая крылья, которая в вечном полете. Не за что ему зацепиться, чтоб задержаться, остановиться, не знает оно усталости, чтоб рухнуть на лету.

Минута к минуте, к шагу шаг. Солнце движется в раз и навсегда заведенном ритме, луна вертится по своим законам.

Раз — стройсь!

Два — вперед!

Пошли...

Солнце где угодно может печалиться, но в Джавахке оно всегда смеется.

Ваче не знал, что и в Джавахке создали коммуну. Он не предполагал, что коммуна вообще где-либо еще может существовать. Подобного хозяйства в Кешкендском уезде больше не было. Из уездкома пришло указание послать несколько человек в Джавахк для обмена опытом.

Среди тех, кого послали в Джавахк, был и Ваче.

Вот что он увидал: котловина окружена горами, на пять верст окрест луга, покрытые густой высокой травой. В ней — птичьи гнезда с пестрыми яичками. Вода в ручье не успеет пересохнуть, а птенцы, уже оперившись, летают. Трава в человеческий рост. Из нее, зеленой, циновки плетут, а сеном набивают подушки и тюфяки. Говорят, если на них спать, сильным будешь и долго молодым останешься.

Здесь, среди лугов, расположено село Сулда. Оно раздвоилось — разбилось на два мелких селения: одно называется Позали, второе — письменно Мясникян, а устно Коммуна. Жители сел — сплошная родня: кумовья да сватья.

Коммунары Мясникяна радушно встретили гостей. Заявили:

— Речи потом, сперва поесть надо.

Поели.

— У вас все дома новые — с чего бы это? — спросил Ваче.

— Государство деньги дает, вот мы и строимся, — весело ответили хозяева.

— А как вы живете?

— Государство деньги дает, мы продукты покупаем, делим между собой, так и живем.

— Ну а одежда?

— Государство материю дает, мы шьем.

— А чем вы занимаетесь?

— Пока что дома для себя строим.

— Вот это настоящая коммуна! — воскликнул Ваче.

«Коммуна похожа на недоношенного новорожденного. Не знаю, найдется ли врач, который его спасет, — сказал во время беседы один из коммунаров Джавахка. — Но раз уж вы ее создали, старайтесь беречь ее честь».

Потом он дал совет коммунарам Арпы взять у государства ссуду, приобрести сельскохозяйственные орудия, открыть ясли и детский сад, сшить для членов коммуны одинаковую форму, обувь и при необходимости помогать им.

Умнее предложения невозможно было себе представить.

Гостей весело, с хлебом-солью, на конях, проводили.

Когда хозяева поотстали, Ваче накинулся на Овака:

— Видал, какой коммуна должна быть? Дома — один к одному, кругом достаток, народ веселый.

— Только вернемся, сразу ссуду просить начну. Не откажут.

— Это почему ты будешь ходить в красном, а я в черном?

— Оба будем в белом ходить.

Государство выделило кредит, и все коммунары оделись в белое.

— Раз — стройся!..

— Два — равняясь!..

Приближалась зима. Члены коммуны более не могли обедать на улице. А урожай выдался такой богатый, что негде было хранить зерно.

— Раздадим всем поровну.

Раздали.

Из труб вновь повалил дым.

— Ух, — обрадовалась жена Асатура, — дом не дом, если в нем еда не варится... Еще б буренушку вернуть...

Соседка, запыхавшись, ворвалась в дом:

— Матушка Наргиз, Сатик помирает... Рожает, а ей совсем худо... Человека послали в Кешкенд за доктором, пока не приехал... А у нее уже сил не осталось. Помрет...

«Помрет... Помрет... Помрет...»

У матушки Наргиз сердце оборвалось.

— Чтоб у ее похитителя глаза повылазили!..

Когда она так бежала? Когда? Давно — в молодости...

...Сатик по голосу матушку Наргиз узнала, не успела та порог переступить.

— Вай, похоронить мне вас, вы ж ее криво усадили, — заорала матушка Наргиз на собравшихся женщин. — Дальше!.. Дальше!..

Подошла, обняла Сатик. Та, захлебываясь слезами, воскликнула:

— Помираю, маре-джан, спаси меня!..

У матушки Наргиз откуда силы взялись: выпрямила сноху, строго сказала:

— Терпи! Разве ж я допущу, чтоб с тобой что-нибудь стряслось? А боль, она пройдет...

Женщинам велела:

— Мариам, зайди справа... Шушан, встань слева... Нунуфар, держи Сатик...

Даниэл, закрыв лицо руками, сидел на камне и размышлял: «Не натворила б старуха дурного, еще придушит моего ребенка от ревности...»

Подошел Овак, сел возле него:

— Не переживай, Даниэл. Во время родов у всех боли. Без этого не бывает...

— Овак, пошли к нам Салвизар, как бы повитуха что-нибудь с дитем не сделала.

Овак вспылил:

— Дурной ты человек, Даниэл.

Лавочник пожал плечами:

— Не знаю, Овак, может, и дурной.