Так четко дни будут двигаться.
— Будет коммуна, и наступит равенство.
— Счастливого тебе пути, Овак!
— Доброго пути тебе!..
Равенство... До равенства надо бы еще братство принести в мир.
Рабочие Парижа побратались на вершинах Монтгомери. В сердцах их уже жила коммуна. Они наступали на город. Опрокидывали подводы, катили бочки — сооружали баррикады...
Их расстреляли в Пер-Лашезе. Коммуну убили, осталась простреленная Стена Коммунаров.
Рабочие Чикаго дружными рядами вышли на улицу.
— Равенство!
Что там прежние пожары в Чикаго! Нынче кровь полыхала. Буржуй по самую глотку утопал в крови.
Сдвинулись горы, сомкнулись в дружные ряды — объединились, образовав горные цепи. От Урала, Кавказа, Поволжья до самого Петрограда земля оказалась опоясана грядами гор, рядами людей. Босое, полуголодное, продрогшее, хлынуло братство неотступным рокочущим потоком, заполонило Россию. Овак шагал нога в ногу с другими, на плече винтовка. Приказали:
— Огонь по старому миру! Пли!
Дрогнула Стена Коммунаров в Париже.
По дорогам России двинулись братство и равенство.
Когда отзвук их докатился до Вайоца, гулко загрохотало в ущелье. И принес тот отзвук мечты о коммуне.
Никто не сомневался, кому быть председателем коммуны, если ее утвердят, — конечно же Оваку! Да он и сам это знал и направлялся в Кешкенд уверенный в успехе.
Даниэл подозвал маленького мальчонку и за две конфеты приобрел пару резвых ног.
— Узнай, куда Овак пошел.
Тот узнал, сообщил.
Даниэл присел у порога лавки и представил себя казначеем в коммуне. Он мысленно взял из ящика пачку денег и направился в свою собственную лавку. И вот Даниэл превратился в двух Даниэлов: один покупатель, другой продавец. И как ни пытался продавец надуть покупателя, ничего у него не выходило. И покупателю не удалось обдурить продавца. Тогда оба Даниэла слились воедино, чтоб обжулить коммуну. Потом он представил себя закупщиком на торговой базе в Ереване. Каких только товаров нельзя было накупить от лица коммуны, а потом... потом перепродать их в соседнем селе. И увидал себя Даниэл владельцем несметных богатств — таким, как купцы в старину. Разве ж ему при таких деньжищах в селе прозябать! Он мысленно обнял упитанную сноху матушки Наргиз и переехал в Ереван.
«Надо бы с Оваком наладить отношения. Кто его знает, что завтра будет».
Салвизар попросила позвать матушку Наргиз. Старуха направилась к ней. Даниэл видел, как она из дому вышла. «Ну, она не из тех, что скоро возвращаются». И украдкой прошмыгнул в дом Наргиз.
Сноха прихожую подметала. Не заметила, как появился лавочник.
— Сатик!..
Она испугалась, обернулась на голос, инстинктивно запахнула рубашку на груди:
— Ой!..
На мгновение перед очами выросла старуха и тут же исчезла.
— Сатик, а я к тебе пришел.
Голос его лился, обласкивал, заставлял кружиться голову. В голосе было столько мужского, что дрожь пробежала по ее телу, дрожь охватила колени.
— Свекрови дома нет. Есть тебе что сказать, ей говори, я в домашние дела не вмешиваюсь.
— Сатик, хочу, чтоб ты моей была... Честное слово... Я б тебя прямо сейчас украл, ежели ты согласна...
Она окинула Даниэла взглядом, а в ушах зазвенел крик старухи: «Потаскуха! Шлюха! Это ты его зазвала!.. Где тебя Даниэл видал? Небось подмигнула ему на улице?..»
Сатик в испуге попятилась в комнату, быстро закрыла дверь.
— Сатик!..
— Нет! Нет!.. Если ты не уйдешь, я отравлюсь!
— Пока ты мне не ответишь, не уйду!..
Но в ответ раздались тихие рыдания.
Старуха успокоила Салвизар:
— Не тревожься, у тебя еще дня четыре есть.
Поднялась Салвизар, просить стала, чтоб старуха хоть часок у нее побыла, но старуха нашла повод, чтоб уйти:
— У меня обед в тонире стоит, я сноху не предупредила, чтоб последила.
Вышла с такими мыслями: «Ежели увижу, что сноха к соседям пошла, волосы ей повыдергаю. Будь у нее муж, другое дело».
Пришла домой — наружная дверь открыта, а дверь в комнату изнутри заперта.
— Ты что, девка, плакала?
— А что — мне плакать не о чем?
«Мужа вспомнила, — подумала старуха, глубоко вздохнула, пожалела сноху и мысленно обратилась к небу: — Ну и черный же ты бог, раз с моими молодыми такое сделал...»
Под вечер Сатик занемогла. Матушка Наргиз, наспех помолившись, тоже легла. Сатик сказала, что дверь заперла, а то старухина бессонница ей покоя не дает. Среди ночи, того и жди, о чем-нибудь спросит. И кажется, что наготове у нее для снохи ругань: «Потаскуха! Шлюха!..»
Лунный луч скользнул по стенке, коснувшись неоседланного красного коня. И вдруг Сатик почудилось, что Даниэл прячется под тахтой — сейчас вскочит, распахнет двери, схватит ее на руки, и... поминай как звали.
«Я б тебя прямо сейчас украл, ежели ты согласна...»
Представила, как Даниэл крепко держит ее в объятиях и мчится на коне Монархиста Ваче в Кешкенд. Из груди невольно вырвался вздох. Тут старуха шевельнулась, потом заворочалась, задышала прерывисто и вдруг тревожно окликнула ее:
— Сатик!..
Сатик медленно приподнялась, ощутила темноту комнаты и собственное одиночество — Даниэла не было.
— Что с тобой, мама?
Старуха зарыдала, обняла сноху:
— Сатик, доченька... единственная моя...
— Мама...
— Без тебя я и дня не проживу.
— О чем ты, мама?
— Мне дурной сон привиделся...
Сатик тоже заплакала.
Дорога от Кешкенда до Арпы извилистая, вдоль Айназура проходит.
На попутной телеге двинулся Овак в Кешкенд, на попутном фургоне возвращался — добрался до Айназура. В доме знакомого своего перекусил и пошел пешим ходом домой. А весть о нем как на крыльях долетела сперва до Чивы, потом до Арпы. Монархист Ваче встретил его уже за околицей.
— Ваче, из уездкома приехать сюда собираются, чтоб на партсобрании коммуну утвердить.
— Стало быть, мы с тобой теперь родня, — похлопал Ваче его по спине не очень искренне.
«Хороша родня, — подумал Овак. — Коня пожалел дать...»
— Что же ты у меня коня не попросил, Овак, когда в Кешкенд собрался? — будто прочел Ваче его мысли. — В другой раз надумаешь ехать и не попросишь, смертельно меня обидишь.
Асатур бегом примчался в дом к Оваку. Тот сидит за столом, перед ним хлеб, сыр и студеная вода в глиняном кувшине, ест с аппетитом, водой запивает.
— Узнал, что коммуну утвердили. Дай тебя в лоб поцеловать.
Обнял Овака, поцеловал.
— Садись, Асатур, перекусим.
— А как же, надо это дело отметить.
Он сходил в лавку, купил бутылку водки. Лавочник Даниэл, узнав про коммуну, задумался: «Коммуна, стало быть, будет. Асатур с годик проработает, а потом заявит: мы с женой уже старые, пусть коммуна нас содержит. Этот своего не упустит... А кто же у них будет казначеем?»
Он прихватил еще одну бутылку водки, сунул в карман и направился с Асатуром к Оваку.
Закусили, и Овак принялся толковать о политике:
— Мы строим социализм. Это значит, надо обобществить землю, имущество. А потом работать, строить, чтобы у всех всего было поровну. Не по душе тебе колхоз — вступай в коммуну. Вольному воля. Мы должны окрепнуть и ударить по частному сектору. Пока частник не исчезнет, коммунизм невозможен. По моему убеждению, коммуна — самое верное оружие против частника. Я лично за коммуну. Я и в Кешкенде говорил, и где угодно скажу: частную собственность надо уничтожить одним махом. А то вон как землю поделили: это тебе, а это колхозу. И каждый себе кусок побольше утянуть старается. Вот увидишь, что в конце концов победа будет за коммуной.
Даниэл терпел эти речи скрепя сердце. Ему хотелось послать коммуну куда подальше, но с губ срывались лицемерные слова: «Джан коммуна!»
— Коммуна — мужественная организация. Сердце у человека должно быть твердым, чтоб он мог сразу отказаться от своей собственности, а общественную собственность беречь как зеницу ока. Коммуна — это истинное братство.
