— Тьфу! — плюнул Япон и обратился к кому-то другому: — Где большевики?

Старый крестьянин пожал плечами:

— Ушли...

— Куда ушли? Когда?

— Побыли тут день не то два. Не так ли? — спросит он рядом стоявшего.

— Да, верно, верно, — поддакнул тот. — Встали мы утром, смотрим, а их уже и след простыл.

Япон с удовольствием забил бы их до смерти, но кого?

— Сволочи! — зарычал он и приказал ординарцу: — Отобрать сто человек, расставить дозорных по всем дорогам. Остальным седлать лошадей, да поживее!

Про себя Япон поклялся, что ноги его больше не будет в этом проклятом селе. В ту же ночь пехота вернулась в Кешкенд. Под стражей доставили туда и Шушан и поручика Тачата со связанными руками.

Ничто не могло так воодушевить Сагата, как успехи батальона.

— Честное слово, — сказал он, — мои ребята храбрецы, это мне доподлинно известно. Но что Овик опытный и умный командир, я мог только догадываться.

Незаметно покинув под покровом ночи Мартирос, через горы в обход, минуя населенные пункты, партизанский батальон вышел на плоскогорье Айназур. Здесь к ним присоединилась конница Левона, вернувшаяся из Гокчи.

К Овику кинулся босой Варос:

— Как ты отощал... Тебя что, хлебом не кормили?

Овик слабо улыбнулся ему, затем вынул из-за пазухи курительную трубку, выточенную из ясеневого дерева:

— Возьми, Варос, я не забыл своего обещания. Как только победим, я подарю тебе другую трубку. На ней будут вырезаны кони, вольно бегущие кони без седел и уздечек.

— Заодно пусть будут и без подков и копыт, — разглядывая свои ноги, сказал Варос.

Вокруг все засмеялись.

— Лишили беднягу поповских штиблет, — улыбнулся Левон. — Во что ему обуться? А трубку я и сам ему подарю.

— Что поделаешь, — вздохнул Варос, — я бы и сам обулся, вон в Гокче сколько обутых свалил, да побоялся стащить с них обувь, как бы не засудили меня, ведь креста на вас нет. Не побойся я суда, и сапога бы не оставил на трупах дашнаков. Где это видано, чтобы в лихую годину мертвецов хоронили обутыми?

За радостной встречей последовал обед, после чего Овик зачитал письмо Армревкома:

— «Вайоц дзор — одно из сложных звеньев всеармянской революции. Во имя спасения уезда вам следует контратаковать гарнизон Кешкенда, расчленить его и добиться окончательной победы. Ни в коем случае не прибегать к обороне. Оборонительная тактика означает смерть для революции. Непрерывно атаковать, непрерывно крепить свою мощь за счет революционно настроенных масс. Для восполнения боеприпасов отправить представителей в Одиннадцатую Красную армию. Да здравствует революционный отряд Вайоц дзора!..»

Письмо Армревкома обрадовало всех. Это была фактически инструкция для подготовки решительного наступления на Кешкенд. Оставалось достать боеприпасы в нужном количестве.

В Агстеф была направлена делегация, там стояла воинская часть 32‑й дивизии Одиннадцатой армии.

Был полдень. Под открытым небом перед палатками за складным столом длиной в пять метров обедали русские солдаты. Их внимание привлек караульный, направляющийся к ним. Он вел кого-то в мундире царской армии без погон.

— Новобранец успел поймать дичь, — раздался чей-то веселый голос.

— Что за птица? — спросил другой.

Караульный, парень лет восемнадцати-девятнадцати, самодовольно улыбался:

— Хотел сунуться в нашу кухню. Внизу и поймал.

— Разнюхал кашу.

— Эй, кашевар, дай-ка ему разок половником!

Кругом засмеялись. Засмеялся и задержанный.

— Я свой, — сказал он, когда чуточку поутихло.

— Ай-ай-ай, храни бог от таких «своих» в царских мундирах.

К нему подошел старшина:

— Откуда ты взялся такой?

— Я направлен от Кешкендского ревкома переговорить с вашим командиром, заодно и передать ему пакет, — довольно бегло сказал задержанный по-русски.

— Молодец, Первух, — похлопал старшина по плечу караульного. — Отведите задержанного в четвертую палатку, а я доложу командиру.

Четвертая палатка отличалась от остальных лишь большим размером. У входа стоял часовой. Старшина как бы нырнул мимо него.

Чуть погодя он вышел, обратился к пришельцу:

— Оружие есть?

— Да.

— С вашего позволения, я отберу его.

— Пожалуйста.

Он вытащил из-за пазухи наган, протянул старшине.

— Будьте любезны, ваши документы.

Взяв документы, он зашел в командирскую палатку. На этот раз задержался дольше. «Пленнику» наконец было разрешено войти.

В командирской палатке сидел человек с большим открытым лбом, густобровый и длинноволосый. Защитного цвета его гимнастерка была подпоясана широким ремнем. У него были живые синие глаза. Он работал над оперативной картой, расстеленной на столе.

Когда «пленник» вошел, он встал ему навстречу.

— Овик Тиранян, — представился «пленник».

Командир протянул ему руку:

— Аркадий Семенов. Я просмотрел ваши документы. — В огромной ладони Семенова рука Овика казалась нежной девичьей рукой. Они сели друг против друга. Командир продолжил: — Говорят, дашнаки сосредоточили большие силы в Кешкенде. Если это правда, то Кешкенд представляет явную опасность для Сисиана, Гориса и Кафана. Расскажите, пожалуйста, что там у вас происходит?

— Дашнаки, правда, сосредоточили значительные силы в Кешкенде, но среди них паника, и они небоеспособны.

— Да, да, небоеспособны, — повторил Семенов. — Тем не менее они есть, и с этим следует считаться. Что еще скажете?

— На сегодняшний день против кешкендского гарнизона достаточно бросить одну воинскую часть Красной Армии.

— Вы точно заметили — на сегодняшний день. Но ведь завтра Кешкенд может преобразиться в устойчивый плацдарм. Подойдите сюда. — Овик наклонился над картой. — Отступающие из Сисиана, Гориса, Нор-Баязета, Гокчи, Камарлу и Веди дашнакские подразделения могут стянуться к Кешкенду и причинить серьезное беспокойство.

— Потому-то наша цель — поскорее покончить с кешкендским гарнизоном, чтобы предотвратить опасность.

— Что же вам мешает?

— Мы нуждаемся в боеприпасах.

Семенов сунул руку за ремень и стал ходить взад-вперед по палатке.

— С такой же просьбой обратились к нам подпольщики Дилижана, а ревком Каравансарая прямо просит нашего вооруженного вмешательства. Я уже доложит армейскому командованию. Они в свою очередь запросили Москву. Ответа ждем со дня на день, и я не сомневаюсь, что он будет положительным. Мы придем на помощь большевикам Армении, это наш братский долг. А патроны, товарищ, получите сегодня же. Однако как вы одни их перенесете?

— Я не один, — обрадовавшись, что все складывается как нельзя лучше, сказал Овик. — Меня сопровождает целый отряд из кешкендского партизанского батальона. Все как на подбор храбрые и сильные ребята.

— Вот оно что! Они укрылись поблизости, у нас под носом, — рассмеялся Семенов. — Пожалуйста, пригласите всех. Познакомимся с вашими ребятами по русскому обычаю...

Война... Никогда это слово не звучало доселе так зловеще, как в сентябре 1920 года. Повсюду царил переполох.

Кровожадные турецкие части, фактически не встретив нигде серьезного сопротивления, двинулись в направлении Игдира, Олты и Карса.

Большевистское правительство в Москве еще раз предложило свою помощь. Дашнаки и на сей раз отклонили спасительное предложение.

Япон был молчалив и бледен. Телеграфист ежедневно вручал ему донесения о положении на фронте. Комиссар читал, истеричным жестом рвал их, швырял в сторону, садился и, обхватив голову ладонями, долго думал.

Он перестал представлять в Ереван рапорты. Не придавал значения и получаемым инструкциям. За последние две недели он связался со столицей всего один раз и имел лаконичный разговор с одним из доверенных ему в правительстве людей.

«Доплыл ли «Линкольн» до Сан-Франциско? Что предпринимает Америка в помощь Армении?» Ответ гласил: «Два дня тому назад «Линкольн» причалил в Сан-Франциско. Американский посол Мозер заявил: хотя правительство Соединенных Штатов и признало Армянскую республику, однако не брало на себя никаких обязанностей по оказанию помощи армянскому народу, ни военной, ни гражданской. Турки захватили Алекполь и Каракилис, серьезно угрожают Еревану».