— Мало...

— Комиссар, я сказал неправду, в кошельке пятьсот золотых.

Лоб Япона покрылся испариной. Не говоря ни слова, он протянул руку, взял кошелек и ушел в свой кабинет.

Через несколько минут вышел оттуда уже с пустыми руками.

— Уходи.

— Спасибо тебе. — Сого направился к двери, остановился, обернулся. — Я ошибся. В кошельке была тысяча золотых.

Он вышел на улицу. Шел с высоко поднятой головой, поступью, присущей только ему. Он теперь мог бы рассмеяться над безрадостными стенами жалких хибар Кешкенда; он мог выпростать крылья и обнять Вайоц дзор; он точно ступал по облакам. В тяжести собственного тела он чувствовал силу власти. Кинжал, свисавший с пояса, подрагивал, и это также льстило ему, было частицей его существа.

Он пошел домой, достал самый лучший мундир сына, завернул его, сел на лошадь и поскакал в Котур. Вслед за ним тронулась пролетка. Сого сам одел сына, прицепил погоны, поддерживая вывел, усадил в пролетку.

— Пошел! — крикнул он кучеру.

Лошади, звеня бубенцами, понеслись к Кешкенду.

Мурад с постели не вставал. Лекарь осмотрел его, подтвердил, что сломаны коленная чашечка и одно ребро, но предусмотрительно умолчал о том, что Мураду наверняка быть инвалидом, прикованным к постели.

— Тут требуется длительное лечение, — только и сказал он.

— Вылечим. Обмозгуем с тобой и вылечим.

Через мать Мурад попросил, чтобы за ним ухаживала Арпик, Арташева вдова.

Сого ответил не сразу, подумал немного и сам отправился к Арпик домой.

— Я грешен перед тобой, дочка.

Арпик смолчала.

— Я пожилой и почтенный человек и все же сам пришел к твоему порогу, просить у тебя прощения.

Арпик ничего не ответила.

— До сих пор я был тебе чужим, отныне буду другом. Встань, запри свою дверь, возьми ребенка и пойдем ко мне домой.

Арпик заплакала. Сого ласково и настойчиво уговаривал се. Потом сам же запер дверь и повел Арпик в свой дом.

В расчетах Сого Арпик была игрушкой, которой нужно было тешить ребенка, а если надоест, вышвырнуть ее вон, успокаивая дитя: «Нету больше... птичка унесла!»

Два дня Япон не отлучался из штаба. Телеграфный аппарат жужжал беспрерывно, и стрекотали клавиши. Телеграммы поступали почти изо всех уголков Армении. Из Еревана сообщили:

«Восстание активизировалось почти повсюду. Не отчаиваться. Соблюдать строгую тайну получения той или иной информации...»

— Какой идиотизм! — разозлился Япон. — В какой тайне держать информацию, ослы?

Он скомкал телеграмму и швырнул в ящик стола.

— Я иду домой. — Он встал. — Все поступающие сообщения вручишь мне завтра, — сказал он писарю.

В ту ночь он не смог заснуть. Перед глазами маячили партизанские отряды, которые захватывали в Армении один город за другим. Его тревожило положение, в котором могли оказаться жена и дочь, вспыхни огонь восстания в уезде.

Он с Магдой уединился в ее спальне. Было приказано никого не впускать, невзирая на лица и неотложность дел. На следующее утро Магда отправила Джейн записку с просьбой немедленно зайти к ней.

Когда служанка доложила, что Джейн пришла, Магда укладывала в чемодан детские вещи. Она сразу же встала и в дверях встретила американку:

— О, Джейн, как я вам рада!

Они поднялись в гостиную, где Япон, развалившись на диване, читал газету. Он встал, любезно поздоровался с Джейн и, сев, снова взялся за газету.

— Я решила, что произошло что-то исключительное, — сказала Джейн.

Загляни Джейн за дверь кабинета, в котором стояли раскрытые чемоданы и дорожные сумки, она бы такое не сказала.

— Разумеется, кое-что произошло, — виновато улыбнулась Магда. — Может, вам интересно будет звать, что разрешение на приют в Кешкенде отменено.

Джейн опешила:

— Что вы говорите? Мы не успели даже помещение привести в порядок, а они... Вот тебе и помощь...

— Не скрывай от нее, — отложив газету, заговорил комиссар, — скажи ей, что положение хуже некуда. По всей Армении злодействуют большевистские бунтовщики. Наше положение повсюду пошатнулось. Солдаты бессовестно предают власть. Каждую минуту Кешкенд может взорваться. Части Одиннадцатой русской армии расположились под нашим носом и ждут малейшей просьбы о помощи, чтобы из Азербайджана перейти в Армению. Кешкенд не спасти никакими силами. По достоверным слухам, турецкая армия готовится к возобновлению военных действий в направлении Карса и Сарыкамыша. Завтрашний день не сулит нам надежды.

Магда со слезами в глазах перевела слова мужа и добавила от себя трагическим голосом:

— Ах, Джейн, вы не представляете, как я несчастна. Эти проклятые большевики вооружены топорами. Они вламываются в дома и перебивают всех от мала до велика. Разумеется, жену и дочь Япона никто не пощадит. — И она зарыдала.

— Я вижу, вы уже связываете вещи? — спросила Джейн, лишь сейчас заметив сложенные под стеной чемоданы.

— Да, вещи связать связали, да ума не приложим, куда мы денемся, куда? Мы нигде не будем в безопасности. Джейн, дорогая, помогите нам! — При этих словах Магда вытерла слезы. — Всю ночь мы советовались с Японом и решили вместе с вами покинуть Армению. У Япона без нас хватает тут забот. С вами будет легче пересечь границу. А если бог даст разгромить большевиков, мы вернемся. Ну, дружочек, неужели вы не поможете нам?

Откровенность Магды импонировала американке. Она с готовностью протянула руку:

— Я постараюсь ради вас. Вот вам моя рука. На моей родине вы найдете пристанище в моем же доме. Но мне следует дождаться приказа о возвращении.

Япон во время разговора подавал жене с беспокойством какие-то знаки. Про себя он сердился на жену, но в разговор не вмешивался, благо он шел на непонятном ему французском языке. Магда, сияя, перевела Япону, что Джейн готова всячески помочь им, вплоть до предоставления жилья в собственном доме. Все устраивалось как нельзя лучше, Япон был доволен, но тут Джейн вдруг огорошила их:

— Я считаю своим долгом помочь вам переправиться в Америку, но при условии, что Сюзан будет также обеспечена безопасность.

— В каком смысле, мисс Джейн?

— Я хочу попросить комиссара, чтобы он помог Сюзан отправиться к Овику. Говоря откровенно, мне безразлично, кто к какой партии принадлежит, меня мало интересуют и большевики и дашнаки. Для меня важна любовь честной девушки к одному достойному молодому человеку.

Эти слова Магда перевела комиссару. Глаза Япона расширились, губы поджались, он покачал головой:

— Я категорически отказываюсь удовлетворить ее просьбу. Достаточно солдатам прознать об этом, как они перестанут подчиняться мне.

Джейн, казалось, была готова к отказу.

— Как я заметила, — сказала она, — армяне очень дорожат и гордятся своим прошлым. Что ж, храбрость дедов достойна всяческого уважения. Но до чего же обмельчали их потомки, если боятся помочь одной несчастной девушке. От ваших предков, простите, вам как будто ничего не передалось. Нет ничего проще проводить Сюзан в Мартирос, переодев ее в американку. Я провожу ее сама. От вас требуется лишь пропуск. Пусть ваши телохранители доведут нас до села, а там Сюзан сама пройдет под предлогом переписи сирот.

— Поймите, обман может быть раскрыт, и меня обвинят в связях с большевиками, — объяснил Япон.

— Наоборот, — упорствовала Джейн, — удержать ее в Кешкенде будет для вас большей морокой. Люди Мурада теперь ни перед чем не остановятся, чтобы отомстить Овику. Жизнь и честь Сюзан под угрозой. Откровенно говоря, я боюсь этого Сого.

Япон задумался.

— Неужели это так трудно сделать? — наконец высказалась и Магда. — Джейн сделала отличное предложение. Пойми, она упряма и от своего не отступится.

Япон беспокойно зашагал по комнате и неожиданно спросил:

— Если я пообещаю, что Шушан в Кешкенде будет в полной безопасности, вам этого не достаточно?

— Нет, — выслушав Магду, сказала, как отрезала, Джейн. — Здесь никто не чувствует себя в безопасности. Простите, даже уездный комиссар.