Когда расселись, одни из представителей миссии, которого звали майор Килон, сказал:

— Я глубоко сожалею, господин поручик, что вы день ото дня теряете уезды, а ваши шестьсот солдат здесь обречены на безделье, когда в них такая нужда.

Выслушав, поручик обратился к переводчику:

— Душа моя, скажи майору, что взять Мартирос штурмом невозможно. Бунтовщиков следует обречь на голодную смерть. Наша задача — продолжать осаду, чтобы большевистская зараза не выползла из Мартироса. Объясни ему, душа моя.

— Совершенно верно, — ответил майор, — в Мартиросе обретается зараза, но, например, очаги холеры не блокируются, а предаются огню, сжигаются дотла.

— Сжигаются, — согласился поручик, — но как их сжечь, если руки до них не доходят?

— Нет ничего невозможного. Сегодня мы вместе с вами обсудим позиции противника и сообща разработаем, так сказать, план нападения.

До самого позднего вечера англичане изучали местность. Майор Килон искусно составил топографическую карту, разметил возможные направления штурма и расстелил карту перед поручиком.

— Уездный комиссар гневается на вас. Надеюсь, что с этим планом вы в течение одного дня ликвидируете логово большевиков и реабилитируете, так сказать, ваш офицерский престиж.

Проводив англичан, Тачат мельком взглянул на карту и отшвырнул, бормоча:

— Сволочи! Ведь не предложат: поручик, ты начерти план, а уж мы пойдем в атаку.

Он лег на узкую походную койку и задумался. Было далеко за полночь, когда он вызвал к себе ординарца.

— Ты веришь в эту войну? — без околичностей начал Тачат. Ординарец идиотски уставился на него. — Скажи правду, душа моя, не бойся.

— Вам виднее, — уклончиво ответил ординарец.

— Мне известно, чем все это кончится, но я хочу, чтобы и ты знал. Выкурим ли мы большевиков из Мартироса или нет, все равно власть уже фьюить!.. — не наша. И головы нам не снести, если ты не настоящий мужчина. Золото, золото, милок, вот что может нас спасти, не то пиши пропало.

Ординарец сообразил, что у поручика на уме.

— Ваше благородие, я знаю, где взять его. Мано имеет в Азатеке конный завод, он получает с него крупные барыши. Триста рысаков в год не шутка! Мне доподлинно известно, что он их на золото продает.

— Ну, скажем, Мано, а кто еще? ..

— Манташ из Пашалу. Я его знаю, бывал у него. До войны у него было четыреста овец, он их распродал в тот год, а теперь прикидывается нищим. Брадобреем стал.

— Кому из наших ребят можно довериться?

— Позвольте подумать, ваше благородие... Есть один такой.

— Ладно. — Поручик протянул руку: — Отныне мы братья.

Братство было скреплено рукопожатием.

По горам и долам искал Сого сына Мурада. Обходя селение за селением, он сталкивался с ранеными, которых выходили местные жители.

— Не видели моего Мурада?.. Скажите мне что-нибудь о нем...

Кому-то было жаль Сого, кто-то с ненавистью отворачивался. Но ответ у всех был один:

— Не знаем... не видели...

В ущелье, где произошла схватка с партизанами, он переворотил каждый куст, каждый камень. Из глаз Сого уже сочилась кровь вместо слез.

Поздно ночью брел он к деревне Горс. Залаяли собаки. Сого вытащил кинжал.

— Стой, кто идет!.. Эй!..

Это была патрульная группа. Солдаты подошли, узнали Сого.

— Сого-ага, в этот поздний час...

— Мурада моего ищу, Мурада, — жалобно отозвался тот.

Солдаты переглянулись.

— Пойдем с нами, ага.

Один из них провел Сого в какой-то дом. В комнате на тахте лежал человек.

Мурад...

— Господи, жив мой сын!..

Сого опустился на колени у изголовья Мурада и заплакал.

— Господи, я на церковь пожертвую... Жив мой сын...

Мурад был ранен. Он не мог вспомнить, где и как сломал ребра. Он чувствовал в позвоночнике страшную боль. Решил, что ушибся, пройдет. Ходить не мог, но при поддержке мог усесться в постели. В ту роковую ночь, без оглядки унося ноги из пекла боя, он, кое-как перекидывая тело, ползком добрался до Горса. Здесь его подобрал патруль. Мурад умолял укрыть его и никому не говорить, где он, посулив щедро расплатиться за это.

— Отец, — вздохнул Мурад, — я поправлюсь...

— Поправишься, — гладя сына, ответил Сого. — Я ведь жив еще, сынок...

На следующий день Сого отблагодарил хозяев и на подводе перевез сына в деревню Котур, что была в версте от Кешкенда. Препоручил его заботам одного из своих родичей, а сам вернулся в Кешкенд.

Сого приказал слуге никого не впускать в дом. Сам он поднялся в свою комнату, откинул разостланный на полу ковер, со звяканьем снял связку висевших на серебряном поясе ключей, сунул один из них в едва заметное отверстие на полу и повернул. Доска отошла, и Сого легко оттащил ее в сторону. Из открывшейся ямы пахнуло сыростью. В тайнике на железных кольцах был прибит жестяной тяжелый сундук. Сого нагнулся, открыл его, вытащил из него шкатулку, сдул с нее пыль, протер рукавом и с величайшей осторожностью поднял крышку. В шкатулке были золотые монеты. Минуту Сого был словно околдован своим сокровищем. Там, где бессилен язык, всемогуще золото. Ничто на свете так не правило людскими делами, как золото. Человек часто приписывал творимое на свете зло дьяволу, но и дьявол отнес бы его на счет золота. Золото — властелин, человек — раб. Оно способно ослепить острый глаз, притупить гибкий ум. Кто не бранил и не искал его? Кто не терял его и не печалился? Кто находил его и не скрывал? Золото обладает спесью жрецов, жестокостью фараонов, легкомыслием щеголей, наготой гарема. Оно отнимает у сестры брата, у мужа — жену, у родителей — сына. За пазухой мужчине заменяет кинжал, женщине — яд.

Сого со страхом прятал золото, думал о нем с дрожью.

— Один... пять... десять... сто...

Он положил монеты в кисет, спрятал в карман. Бережно закрыл шкатулку, положил в сундук, задвинул доску на место, застелил ковер и вышел.

Поступь Сого была властной, победной, самоуверенной. Сого направился прямо к Япону домой. Слуга доложил, что комиссар моется.

— Я подожду, — сказал Сого и, поднявшись в приемную, развалился на диване. Вышла Магда и присела рядом.

— Единственное в мире, что обладает силой, — золото, — проговорил Сого, видно все еще находясь под чарами своей заветной шкатулки. — Я вот рядом с тобой сижу, а Абиссиния эвон где! Дай мне золото, я отправлюсь в Абиссинию и стану там королем. И мужу подскажи, чтобы набил мошну, пригодится.

— Япона этим не соблазнишь, — вздохнула Магда.

— Притворяется, — убежденно сказал Сого. — А ты в душу его загляни.

Магда, сославшись на дочку, поспешила удалиться.

Сого остался один. Через несколько минут появился комиссар в домашнем халате. На голове был колпак, лицо сияло. По всему, купание подействовало на него благотворно, настроение у него было приподнятым.

— Назови цену свободы моего Мурада, — не глядя на Япона, Сого сразу взял быка за рога.

— Я свободой не торгую.

— Но я готов купить. Назови цену.

Япон с подозрением вскинул голову:

— Где Мурад?

— Жив, — спокойно ответил Сого. — Ранен. Тяжело ранен. Я нашел его и спрятал в надежном месте. Последнее слово за тобой. Скажи, и я приведу его домой.

— Я прикажу, чтобы тебя немедленно арестовали.

— Ты этого не сделаешь. Если в Кешкенде ты обнаружишь второго Сого, можешь вздернуть меня на виселицу. Нравлюсь я тебе или нет, терпеть меня ты должен, пока я тебе нужен. — Он вытащил кошелек и положил на стол. — В нем пятьдесят золотых.

— Твоему сыну прощенья нет, — сердито сказал Япон и отодвинул кошелек.

— Я ошибся, в кошельке сто золотых. — Сого толкнул кошелек к Япону.

— Как мне в штабе объяснить, за что я простил его?

— Офицерам, что ли? Хозяин — ты, тебе и карты в руки. Возьми кошелек, в нем двести пятьдесят золотых.

— Простить ему пролитую солдатскую кровь?.. А лошади? Винтовки?..

— Я уже отправил людей в Азатек к Мано. Пригонят пятьдесят лошадей. Пятьдесят...