— Что ж, в таких случаях говорят: терпение и спокойствие. Ты что, Сюзан, боишься остаться одна? До возвращения Овика я переберусь к тебе. Уверяю, что со мной ты не соскучишься.

— Спасибо тебе, Джейн, — сказал Овик.

— Когда вы намерены ехать? — поинтересовалась Джейн.

— Сегодня. Прямо сейчас. Мне и на минуту нельзя задерживаться.

— Понимаю, важные дела. Не беспокойтесь за Сюзан. Все в божьей воле... Я приготовлю завтрак.

Когда Джейн ушла на кухню, Шушан встала, подошла к Овику:

— Счастливого пути, дорогой, я буду молиться за тебя.

— Спасибо тебе, Шушан. Ну, пора прощаться...

Ночь, укрывшись черным покрывалом, неслышно ступила в Кешкенд и опустилась, точно молчаливая невеста. Гора Арснасар, настороженная, казалось, прислушивалась к звукам тишины. Штабной писарь в длинном пальто, похожем на рясу, прокрадывался во тьме, как сгусток мрака, к дверям уездного комиссара. Часовой окликнул его:

— Стой, кто идет?

— У меня телеграмма для господина комиссара.

— Господин комиссар спит.

— Телеграмма правительственная.

— Не могу разбудить. Передай денщику.

Денщик был занят на кухне. Он вышел на голос писаря, взял телеграмму, взлетел на второй этаж. Япона разбудили. Он протер глаза, передернул плечами, фыркнул:

— Какого черта меня подняли?

— Правительственная телеграмма, ваше превосходительство.

Япон взял телеграмму, подошел к лампе и прочитал:

«Всем уездным комиссарам.

Двадцать восьмого апреля пал независимый Азербайджан. Власть перешла к большевикам. Центральное правительство Армении предупреждает всех уездных комиссаров и национальные советы: будьте бдительны! Всячески выявляйте и карайте большевистских агитаторов. Мятежи, если таковые будут иметь место, должны быть подавлены быстро и решительно. Изолируйте всех подозрительных, независимо от возраста и пола. Лица, скрывающие большевиков и оказывающие им ту или иную поддержку, должны быть строжайше наказаны. Разрешается действовать самостоятельно, прибегать к любым мерам наказания вплоть до расстрелов и повешения.

Центральное правительство революционной дашнакской партии Армении».

Япон швырнул телеграмму на стол, натянул фуражку на глаза и вышел. Ни с кем не перекинувшись и словом, он явился в штаб, уселся в кресло, долго раздумывал и вдруг ударил кулаком по столу. Дневальный вбежал в кабинет.

— Вызвать всех, кто находится в штабе!

Не прошло и минуты, как все штабисты вытянулись перед Японом.

— Чтобы через тридцать минут здесь был весь старший и младший офицерский состав!

Не прошло и получаса, как все гарнизонные офицеры уже сидели перед Японом, уставившись на него.

— Где Сагат и Левон? — заметил их отсутствие комиссар.

— Ваше превосходительство, они еще днем вышли из казармы и до сих пор не вернулись.

— Что?! Кто им дал право?

— Неизвестно, ваше превосходительство, неизвестно, — со своего места отозвался поручик Тачат.

В штабе погас свет.

— У нас не собрание крыс, немедленно дать свет! — гаркнул Япон.

На стену сразу же были навешены две лампы.

— Темно! — слова гаркнул Япон.

Все с каменным молчанием ждали, пока вешали еще две лампы, расставляли свечи.

— Ладно, разглядим друг друга. Господа, я должен сообщить вам неприятную весть: Азербайджан пал. — Никто и звука не проронил. — Мусаватисты не сумели противостоять большевикам. Очередь за нами. Красный дьявол обратит свое обличие к Армении. Если понадобится, мы будем биться до конца. Посмотрим, чья мать разродится сыном. На дорогах, ведущих в Азербайджан, расставить посты, чтобы ни одна птица не сумела перелететь через границу. Где писарь?

— Я здесь, ваше превосходительство.

— Немедленно составь инструкцию для всех сельских комиссаров. Удвоить число комендантов, изолировать всех подозрительных, всех посторонних арестовать, обыскать, выяснить личности и цель их появления здесь.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— Мурад!

— Да, ваше превосходительство!

— Получи от местной милиции список всех подозрительных, изолируй их этой же ночью.

— Будет сделано, ваше превосходительство.

— Тачат!

— Слушаюсь.

— Арестовать и допросить тех, с которыми в последнее время общались Сагат и Левон. Действовать только ночью. — И тут же заорал на штабистов: — Зачем вы развесили столько ламп, слепой я, что ли?!

— По вашему приказу, ваше превосходительство!

— Оставьте две, остальные уберите.

Тачат и Мурад вышли на улицу вместе. Было уже за полночь. Мурад сообщил поручику неприятную новость: сбежал конюх Варос и увел с собой черного скакуна.

— Душа моя, тебе давно бы следовало коня подарить мне. Однако ты, как вижу, скряга, но можешь утешиться: переводчика тоже нет. Коня ты потерял, но тебе досталась самая красивая девушка на свете. По поручению Япона я должен допросить Шушан. Уступаю ее тебе как хорошему товарищу. Ступай в дом инженера. Если обнаружишь там Овика, можешь дать рукам волю. Если сбежал, тебе только Шушан может сообщить куда.

Тачат и сам не прочь был допросить Шушан, но он, осторожный и дальновидный, предвидел, что это грозит ему множеством неприятностей. За это благодеяние поручик не потребовал с Мурада хабар.

— Ступай с богом, душа моя. Если пойдет за тебя, значит, святая. Если откажется — помни, что она дочь твоего врага.

Майское солнце уже ощущалось в пустынном Кешкенде. Гордо шел по улице поручик Тачат, заложив руки за спину. Он чувствовал себя выше ростом и мужественней. Погоны он не носил, но это ничего не значило: большинство офицеров гарнизона, в том числе и сам Япон, начинали свою воинскую службу добровольцами или в ополчении, где звания не присуждались, потому и в гарнизоне сохранились офицерские звания русской, болгарской и турецкой армий. Те из них, которые в 1912 году добровольно участвовали в освободительной войне Болгарин, носили свои погоны, бывшие же офицеры турецкой армии, которые во время погромов бились с турками в составе русской армии, сорвали с себя и впредь не носили офицерских знаков отличия. Часть же кадровых офицеров, в том числе поручик Тачат, остерегались носить погоны, потому что, по слухам, власти стали проявлять недоверие к ним. Дашнакское правительство еще не утвердило свои чины и регалии. Честь, отдаваемую ему пехотинцами, поручик относил за счет своих добротных галифе и френча из сукна защитного цвета.

За поручиком следовала группа вооруженного патруля. Они остановились перед заброшенной лачугой, на дверях которой ржавел большой замок. Из щелей глинобитной лачуги выбивалась крапива и бурьян. По приказу поручика замок сбили и толкнули дверь. Спустя несколько минут патрульная группа привела в порядок заброшенную лачугу. Сюда перетащили койку и постель поручика, стол, несколько стульев. Одна комнатушка была предназначена для ночевки, другая должна была служить кабинетом. Патрульная группа устроилась на сеновале за стеной. Поручик назначил часового, а сам отправился в штаб.

Япон допрашивал начальника гарнизонного разведотдела. Поручик подождал, пока того со связанными руками не препроводили под конвоем в тюрьму, одернул на себе мундир и взял под козырек:

— Господин уездный комиссар...

— Медлишь, поручик, — перебил его Япон, все еще не утихомирившись. — Если до полудня не выяснишь, кто был связан...

Не успел Япон досказать, как поручик торжественно доложил:

— Самое важное уже выяснено, ваше превосходительство.

Япон показал рукой на стул. Поручик сел.

— Ну!

— Правительственная телеграмма была получена ночью, а изменники исчезли из гарнизона днем. Стало быть, содержание телеграммы стало им известно раньше, чем вашему превосходительству.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Если это не случайное совпадение, выходит, телеграмму скрывали от вас до тех пор, пока изменники организованно не покинут Кешкенда. Будь телеграмма вручена вашему превосходительству раньше и в Кешкенде введено военное положение, разве не ясно, что улизнуть из гарнизона было бы труднее?