Через месяц я вернулся на строительство с направлением в кармане и с чемоданом, в который Сона аккуратно сложила мои вещи.

Я подходил к третьему пикету. Бетонные своды дрожали от грохота вагонеток, доверху нагруженных породой. Они прошли сквозь струи льющейся с потолка воды. Проезжая мимо меня, машинист приветственно махнул рукой.

У насосной станции собрались люди. «Экскурсанты», — почему-то подумал я, но, подойдя ближе, увидел Арамяна, окруженного учениками. На единственном стуле у насоса сидела Нона Каладзе и с улыбкой отвечала на вопросы учеников.

— Скажите, пожалуйста, каким вы представляете себе будущее?

Спрашивала младшая дочь садовода Амбарцума из нашего села — Наргиз. Она училась в десятом классе. Я пожал Арамяну руку и встал рядом. С Ноной Арсеньевной мы обменялись кивками.

— Моя бабушка часто наказывала нам: «А что хорошее задумаете, не говорите никому, чтобы сбылось», — ответила Нона.

— Ну, это субъективно. А объективно то, что будущее человечества — это коммунизм, — сказала девушка и в эту минуту она напомнила мне нашу Татевик. Наргиз помолчала немного и снова спросила: — Скажите, пожалуйста, этот насос отечественного производства?

— Да, отечественного.

— Воздух перекачивает?

— Нет, воду.

— Одно из трех основных условий существования. А скажите, вы когда-либо чувствовали себя счастливой?

— С чего это вы взяли, что я сейчас несчастна?

— Что вы, вы неправильно меня поняли. Достаточно того, что вы участвуете в строительстве Арпа-Севанского туннеля. Ваша каска может стать украшением любого школьного музея. Но я говорю о личном счастье, к которому стремится каждая женщина.

Нона внимательно смотрела на девочку, та все больше и больше ей нравилась. Арамян слушал молча, не вступая в разговор.

— Я была счастлива в школе, — заговорила Нона Каладзе, — но понимала, что это только начало. Когда я вышла замуж и уезжала из своего города, на вокзале, прощаясь с родителями, я почувствовала, что кончилась пора беззаботности, но эта потеря была так мала по сравнению с тем, что меня ожидало. В Братске мы долго жили в общежитии. Мне казалось, счастье придет ко мне в тот день, когда у меня будет своя квартира, я обставлю ее, куплю нейлоновый тюль на занавески, сяду на балконе и стану ждать мужа с работы. Я не знала тогда, что уже счастлива... Мечтала о детях, их будет у нас пятеро. Пятеро здоровых и умных детей. Но после... — слово задрожало на ее губах, — муж погиб в автомобильной катастрофе. Сейчас я одна, а разве может одинокий человек иметь личное счастье?

— Я думаю, оно еще улыбнется вам, — по-взрослому серьезно сказала Наргиз. — Вы непременно встретите очень-очень хорошего человека. Вы такая добрая...

Нона Арсеньевна встала с места, обняла нашу новую Татевик:

— Спасибо тебе, девочка моя.

Рассказ взволновал Арамяна, и, чтобы скрыть это, он обратился к классу:

— Говорят, эту громадную стройку невозможно закончить силами только нашей республики. Это неверно. Испокон веку боролся труженик армянин с камнем, из поколения в поколение передавал он опыт работы под землей. Эта стройка сама по себе стала выражением воли нашего народа, горячим его желанием. Но строительство может продлиться очень долго, и тогда жизнь Севана окажется под угрозой. Вот почему братские республики поспешили нам на помощь. Сейчас на строительстве работают сыновья и дочери двадцати восьми народов, и среди них Нона Арсеньевна Каладзе. Да, она непременно найдет свое счастье... Я верю в это...

И лишь я один понимал, что Нона рассказывала свое горе Арамяну, а Арамян выдал свои чувства.

После недолгого разговора с Арамяном я встретился с начальником участка. Он стал настаивать на том, чтобы я продолжал работать в бригаде Енгибара. Я объяснил, что перевелся на заочное затем и только затем, чтобы работать бурильщиком. Начальник участка подумал и наконец сказал:

— Ну ладно, приходи завтра на участок.

Артак с Николаем сидели за столом уже довольно долго. Оба были голодны. Зина плакала на кухне. Артак тихонько забарабанил по столу:

— Николай, ты ведь в армии был поваром.

— Был. Даже несколько почетных грамот получил.

— Так вот. Если Зина вытурит тебя из дома, будем жить вместе. Я буду пол мести, посуду мыть, а ты вкусно готовить.

— Чего бы я ни сготовил, все борщом да кашей будет пахнуть.

— Коля, не горюй, если еда будет невкусная, станем почетные грамоты кушать.

Зина громко всхлипывала.

— Плачет. Гражданская совесть ее мучает, — нарочито громко пояснил Артак.

— А когда милиция вас поймает, ты будешь на суде плакать, — ответила Зина сквозь рыдания.

— Ну, наверное, платок найдется слезы-то вытереть.

— Для такого случая полдюжины пришлю, не пожалею, — не унималась Зина.

— Половину твоему Николаю отдам. Надо не надо, все хвалит тебя: «Ах, как моя Зиночка готовит, пальчики оближешь!»

— Ну, а Татевик твоя небось тебя хвалит не нахвалится. Сегодня же письмо ей отправлю: «Поздравляю, твой хваленый парень настоящий браконьер».

— Слово-то какое! Вот так и напиши. Она велит мне быть умником, никуда из дому не выходить. Я пообещал ей стоять в комнате неподвижно, как сундук. Она даже может сесть на меня верхом. А когда состарюсь, пусть не жалеет и выкинет вон. Кому нужен старый пустой сундук? Ровно человек голодный...

— Ах, вы голодные... Ну и правильно. Все равно вам есть не дам, пока не пообещаете, что на рыбалку не пойдете.

Артак подмигнул Николаю.

— Ладно, — махнул рукой тот. — Не пойдем. Теперь довольна? — И тихо прошептал: — Скажем, что едем в Джермук.

Мне предоставили квартиру на втором этаже двухэтажного дома. Это была довольно просторная однокомнатная квартира со всеми удобствами. Бывшие обитатели отделили занавеской часть комнаты и сделали из нее спальню. Здесь стояла деревянная кровать, накрытая цветастым покрывалом. Комната была обставлена старой мебелью, но мне все казалось новым: ведь здесь начиналась моя трудовая биография.

Начало октября... Рабочий день кончился, одарив меня счастливой усталостью: мы прошли полтора цикла. Мне удалось также позвонить Сона, и я обещал ей скоро приехать.

Дома я сел заниматься и просидел до полуночи. Я не услышал даже, как начался дождь, и только тогда поднял голову, когда молнии стали сечь небо. Я посмотрел в окно: дождь стучал по стеклам. Вдруг подобно орудийному залпу грянул гром, и свет погас. «Должно быть, на подстанции замыкание», — подумал я, зажег спичку, отыскал фонарь и, сняв с крючка каску и надев резиновые сапоги, бегом кинулся на участок. В подобных случаях горняки не спрашивают, у кого какие обязанности. Кто что умеет — вот что главное.

— Не было печали, — осмотрев щиты, проговорил электрик. — Щиток вышел из строя. Тут работы часов на шесть.

Это большая потеря времени. Начальник участка в подобных случаях обязан быть в туннеле, самолично вывести всю смену и поставить вахтенного у входа. Я стоял рядом с ним, ожидая указаний, и он предложил мне пойти с ним. Едва мы прошли километр в глубь туннеля, послышались голоса. Из забоя выезжал электровоз, работавший на аккумуляторах.

— Все здесь? — спросил начальник участка.

— Все, — откликнулись ребята. — Зря не ходите.

Мы поднялись в вагонетку и выехали из туннеля вместе с ними.

Вернувшись домой, я понял, что заниматься больше не могу, и лег в постель. Только сомкнул глаза, явилась Сона, как-то обиженно взглянула на меня и сказала: «Как же вы ее одну-то оставили?..»

Я вскочил. «Нона», — пронеслось в голове. Я быстро оделся, взял фонарь и побежал в забой.

Я бежал по рельсам и все время помнил, что видел ее днем на участке. Перешила робу туннельщика, вышила на груди цветок. Из-под каски выбились пряди волос. Была она чуть бледна, наверное от бессонницы. Я ей сказал, что такие цветы вышивает моя Сона, сказал еще, что она сама шьет себе платья. «Надеюсь, мы скоро познакомимся», — улыбнулась Нона, показывая ровные белые зубы.