Когда Змрухт открыла дверь и члены ревизионной комиссии вошли в магазин, они были поражены. Торговый зал был оформлен под стать городскому универмагу. Придраться было не к чему. Проверили весы, метр, кассу. Выяснилось, что за время болезни Змрухт продолжала работать и регулярно сдавала деньги в Госбанк. Нона Каладзе была уверена, что заказанная одежда находится на складе, но, тщательно осмотрев помещение, вернулась ни с чем. На складе оказалось пусто. У Ноны зазвенело в ушах.

— Где одежда? — вне себя закричал председатель стройкома.

— Какая еще одежда? — искренне удивилась Змрухт.

— Наш заказ?

— Какой такой заказ?

— Тот, что ты получила пятнадцать дней назад, до болезни?

— A-а, это вы о детской одежде? Так бы и сказали.

— Ну?

— Да как же я могу пятнадцать дней держать товар в магазине? Получила и сразу продала.

— Как же ты могла продать, когда магазин был закрыт?

— Вот те раз... Когда это магазин был закрыт? Я всего три дня болела, бюллетень представила. А товар продала. С гор пришел народ, раскупили, увезли. Я и месячный план выполнила, пусть только попробуют премию не дать!

— Негодяйка... — вдруг сорвалось у Каладзе.

Змрухт невозмутимо глянула на нее:

— Это еще кто? Посмотрите на нее! От негодяйки и слышу! Поняла?! — Потом Змрухт повернулась к председателю стройкома: — Небось вспомнил, как ночью приходил, стучался в дверь, да я не открыла. Так теперь со зла наговариваешь на меня? Ты погоди, вот как отстрочу на тебя жалобу в ЦК...

Арпа — Севан — почетная стройка, арпасеванец — почетный строитель. Трасса уже имела свои авторитеты. Одним из них был мой друг Артак.

Многим со стороны могло показаться, что Артак беспечный и всегда веселый человек. Но часто я заставал его задумчивым, он сидел часами за письменным столом, смотрел в одну точку поверх раскрытой книги. О чем он думал в эти минуты, было для меня загадкой.

Однажды я рискнул и спросил его, но прямого ответа так и не получил.

— Да это у меня ветер в голове гуляет. Вот посижу-посижу, соберусь и выдую его разом, — пошутил он.

Но вскоре тайна его раскрылась.

Артак был в забое, когда в дверь постучались. Почтальон вручил мне письмо и ушел. Я прочел обратный адрес: «Ленинград... Сардарян Татевик».

Так это наша Татевик!

Вечером мы оба сидели дома, я готовил на кухне ужин, Артак, растянувшись на кровати, решал кроссворд. Я знал, что он уже прочитал письмо.

— Ну, негодный, признавайся, с каких это пор вы начали переписываться?

Он сразу понял, о ком речь, и, недолго думая, ответил:

— С десятого класса. Остальное после, идет?

На следующий день мы собирались в деревню, откуда я должен был вернуться в Ереван. Попрощаться с нами пришли все ребята нашей бригады. Мы собрались в столовой. Пришли и Николай с Зиной, дядя Вася и Нона Каладзе.

— Давид, родной, не забывай нас, — сказала Нона Арсеньевна и обняла меня. — Дорогой ты мой, цмао чемо...

Я обещал непременно вернуться.

Мы с Артаком выехали из поселка в полдень. Небо было без единого облачка, солнце обволакивало своим теплом землю, и здесь, под ярким его светом, мы чувствовали себя свободными птицами, вырвавшимися из тесного, душного туннеля. Мы ехали, радуясь красоте нашей природы, вспоминая свое детство, и остаток пути через нашу старую деревню решили пройти пешком. Я попросил водителя притормозить, и мы быстро выскочили из машины. Обдав нас пылью, она умчалась вперед. Десять — двенадцать километров отделяло нас от цели.

До новой дороги мы добрались легко и увидели, что строительные работы уже закончены. Пересекли поле и вышли к широкому нагорью, косо пересеченному ущельем. Тут и там в воздухе мелькали пестрые крылышки жучков, стремительно проносились пчелы, и жужжание их, чуть отстав, неслось следом за нами.

— Ну и как ты собираешься жить дальше? — спросил Артак. — На попечении тестя-папеньки и на харчах тещи-маменьки?

Я остановился:

— Видно, ты по моему кулаку соскучился.

Артак усмехнулся.

— Да просто я хочу сказать, жалко, что такой человек в стационаре пропадает, годы теряет. Ты, брат, родился быть львом, а тебя мурлыкать учат, потому что это нравится теще-маменьке. Уважай их, ничего не имею против, но живи своим трудом, на свой заработок. Ведь ты самый заслуженный человек среди нас: у тебя двое детей.

— Хорошо, я подумаю. А каковы твои планы?

— Татевик советует мне подавать на заочное. Думаю, верно говорит. Буду учиться на стройфаке. Хочу соорудить бурильную установку для наших туннелей. Возможно, мне это полностью и не удастся, но свои мысли на этот счет у меня есть. Не многие конструкторы знают недра, как я. Татевик будет преподавать географию в русской школе, ведь куда бы мы ни поехали, в поселках горнопроходчиков везде говорят по-русски. Будет у меня детей девять штук, шестеро сыновей, три дочки. Всё. Один — военный, другой — врач, третий — пилот, четвертый — конструктор, пятый...

Последних слов Артака я не слышал. Из-за противоположного холма показался табунок ослов. Неторопливо шли они вдоль узкой расселины.

— Смотри! — воскликнул я.

— Наши, — прошептал Артак.

В табунке среди всех других выделялся белый самец.

— Смотри, вон тот белый не наш? — волнуясь, спросил я.

— Да никак твой...

Точно сговорившись, мы разом сорвались с места и побежали к табунку. Я громко кликнул своего осла. Он мотнул головой и первым тронулся с места. За ним пошли другие. Постепенно убыстряя шаг, они уходили от нас.

— Одичали, — прошептал я.

— Одичали, — повторил Артак.

Как-то в третьем классе учитель дал нам задание нарисовать дом. Не сговариваясь, мы все нарисовали домики с плоской крышей, над ней — солнце, у дома — ослик на привязи...

Эти животные, тысячелетиями презираемые за покорность, шли теперь, чтобы обрести свою независимость. Откуда было мне знать, что вижу их в последний раз. Наступит зима, долгая и холодная, и потом...

Артак дернул меня за рукав:

— Пошли, темнеет уже.

...Наши отцы и деды рыли туннель кирками и лопатами. Землю и камни таскали в обыкновенных ручных тележках. Кайлом выламывали в скале русло для канала. И когда первенец нашего гидростроительства дал свет, вся Армения ликовала. Это был первый факел, осветивший наш путь в будущее. Потом факелы умножились, засверкали в горах, в полях, ущельях — всюду, где есть хоть один армянин. Моя Армения мечтами своими юна, молодостью души прекрасна. Я вижу ее шествие — стремительное, прямое. Ее твердостью мы стойки, ее нежностью мы добры. Ее преданностью мы едины с другими народами нашей Родины.

Я читаю историю первого поколения гидростроителей республики. Переношу в свой блокнот их фамилии. Их много, им нет числа. Огонь несли они в своей груди, и пламя его осветило новую страницу в истории нашего народа.

Не могу читать дальше. Сердце мое учащенно бьется, я уже понимаю, что судьба навсегда связала меня с гидростроительством. Сона спит. Спят наши малыши. Душу мою переполняет радость. Я склоняюсь к жене и шепчу ей на ухо:

— Сона...

Не слышит.

— Сона...

Она медленно поднимает руку, обхватывает мою шею и улыбается сквозь сон. Я не хочу будить ее.

«Завтра поговорим... завтра...»

На следующий день я сообщил Сона, что решил перевестись на заочное отделение и поехать на строительство.

Она посмотрела на меня, долго не отводила взгляда, потом тихо сказала:

— Только обещай почаще навещать нас.

Глаза ее наполнились слезами. Я обнял ее и поцеловал.

— Я и вас возьму к себе. Как же я буду жить без вас?

Сона тяжело вздохнула:

— Ты не сможешь нас взять, дорогой. У нас будет третий ребенок. Мы останемся здесь, в селе. Здесь воздух чистый, нам с детьми будет хорошо...

И мне вспомнились слова одной женщины: «Ты родился под счастливой звездой».