— Вообще у нас масса перемен. Директриса на пенсии. Вместо нее временно завуч. А завуча замещает наша Анна Семеновна. А географа Петра Ивановича выбрали в областную экологическую комиссию, и он заставляет всю школу работать на расчистке берега...
— Что ты все трещишь! — говорит он резко.
Она умолкает. Некоторое время идут молча. Обиделась? Подумаешь! Перед самой школой она робко спрашивает:
— У тебя неприятности?
— У меня все нормально.
— Ну и прекрасно!
Они входят в школу раздельно и расходятся в разные стороны.
Школа встречает знакомым запахом, пением дверной пружины, и уборщица тетя Груня все так же старается сделать строгое лицо, но никто этой строгости не боится. Чувствуется предпраздничное волнение: в невидимой беготне по коридорам, в перекличке с этажа на этаж. Из библиотеки торжественно выносят портрет Блока. Все так близко и так уже далеко. Саша решает тотчас же уйти. Натыкается на Лаптева.
— Прекрасно! — говорит Лаптев, не удивившись, точно видел вчера, и ухватывает его за рукав: — Шубин, помоги повесить портрет, иначе они его уронят.
С глупейшим видом помогает Саша девчонкам из 9 «А» вешать на сцене портрет. Когда он, красный от смущения, соскакивает со стула, раздаются шумные аплодисменты. Только теперь он заставляет себя посмотреть в зал — он полон, все места заняты. Но слышен командный голос Анны Семеновны, и в одном из рядов потеснились, оттуда ему машут руками. И вот он сидит, намертво зажатый, встроенный в единое дыхание зала.
На сцене Лаптев, бледный, с мешками под глазами, прижимает к груди томик стихов Блока, тихо говорит:
Опять, как в годы золотые,
Три стертых треплются шлеи,
И вязнут спицы росписные
В расхлябанные колеи...
Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые —
Как слезы первые любви!
Саша думает о Тане. Он же понимал, что она его жалела, помогала справиться с волнением. Она ждала от него откровенности, искренности. Но его словно бес толкал...
А вечер шел отлично — читали стихи. Юра Прокопович прочитал в заключение стихотворение с лермонтовским эпиграфом:
За всё, за всё тебя благодарю я:
За тайные мучения страстей,
За горечь слез, отраву поцелуя,
За месть врагов и клевету друзей;
За жар души, растраченный в пустыне...
Это было удивительно: Саша не обнаружил в себе ни обиды на Юру, ни зависти. А стихи говорили: ты еще молод, впереди вся жизнь, жизнь тем и прекрасна, что нет радости без грусти и счастья без горя.
О, весна без конца и без краю —
Без конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!
Принимаю тебя, неудача,
И удача, тебе мой привет!
В заколдованной области плача,
В тайне смеха — позорного нет!
Принимаю бессонные споры,
Утро в завесах темных окна,
Чтоб мои воспаленные взоры
Раздражала, пьянила весна!
Принимаю пустынные веси!
И колодцы земных городов!
Осветленный простор поднебесий
И томления рабьих трудов!
И встречаю тебя у порога —
С буйным ветром в змеиных кудрях,
С неразгаданным именем бога
На холодных и сжатых губах...
Саша ждал Таню во дворе. Она вышла с шумной гурьбой девчонок. Он подошел и открыто взял ее за руку. Кто-то из девочек сказал:
— Цезарь, обожжешься!
Это старое школьное прозвище было даже приятно. Он не ответил, просто увел ее, и она послушно пошла за ним.
Саша горячо говорил, что выбрал трудную судьбу — он будет бороться за правду. И жизнь его, возможно, будет полна лишений, даже опасностей. Он не подозревал, как опасность близка!
— А что, по-твоему, правда? — спросила Таня.
— Господи, это так просто! Это значит не лгать.
У него не будет иных интересов, ни денежных, ни карьерных, он презирает благополучие и роскошь.
— Ты будешь со мной? Не побоишься такой жизни, не отступишь? — Он сжимал ее руки, заглядывал в ее глаза.
— Конечно, Саша,— сказала она очень обыкновенно,— я пойду с тобой.
22.
Саша шел от Таниного дома, не замечая дороги. Какие-то люди встречались, обходили, доносились обрывки разговоров...
Одного прохожего никак не мог обойти: тот подавался то вправо, то влево. Саша поднял глаза — увидел наголо обритую голову, услышал шепелявое:
— Стой, каныка! — и понял.
Человек, напирая на него, подталкивал к подъезду.
— Заложить собрался?
— Уйди с дороги! — сказал Саша.
— Так и передать хозяину?
— Так и передать. И знать вас не хочу! Это тоже передай. И то, что я буду с вами бороться...
Он не договорил. Последнее, что успел заметить — разинутый рот бритоголового, но крика его уже не услышал. Что-то обрушилось на него, навалилось, он стал падать, падал очень долго — час или два... Когда наконец упал на землю, острая боль пронзила от головы до ног. Открыл глаза. Он лежал в подъезде на цементном полу, было холодно. Преодолевая боль, поднялся и пошел домой.
23.
Саше удалось пройти к себе в комнату, не привлекая внимания родителей. Но утром он встать уже не мог — каждое движение причиняло мучительную боль, в голове гудело... Софья Алексеевна дважды звала завтракать, заглянула в дверь, увидела его лицо в кровоподтеках и страшно закричала. Вбежал Григорий Филиппович и тут же бросился к телефону. До приезда «скорой» родители сидели у его кровати, не сводя с него глаз и не задавая вопросов. Врач диагносцировал сотрясение мозга и предписал лежать.
Потянулись часы и дни болезни. Софья Алексеевна взяла больничный лист «по уходу», ходила по дому на цыпочках, разговаривала шепотом. Каждый час с работы звонил отец. Сообщили в училище.
На третий день позвонила Таня. Софью Алексеевну поразило, как спокойно она реагировала на случившееся. Спросила, не нужно ли чего из продуктов. Софья Алексеевна смутилась — ну что ты, к чему, я сама... ну, если по дороге молока, хлеба...
Таня все принесла. И стала приходить ежедневно. Скоро к этому в доме все привыкли, и Софья Алексеевна сама уже звонила Тане и назначала, что купить, и заранее давала ей деньги. Иногда оставляла посидеть возле больного, чтоб самой сбегать на рынок или в магазин. Таня сидела рядом с Сашей, держала его руку в своей, и по большей части оба молчали. Вскоре позвонила Танина мама и справилась о здоровье Саши, значит, в семье у нее все знали.
