-- Ничего, ничего, Пабло! Это все оттого, что ты был болен. Доктор сейчас приедет. Ложись скорее в постель, успокойся, согрейся. Посмотри, как ты вздрагиваешь...

И он повиновался ей, как ребенок; повиновался, как в те времена, когда она, старшая, еще учила его играть на рояле гаммы и повторять за ней: do, re, mi, fa, sol, la, si.

Воспаление обоих легких -- таков был диагноз, который Инес услыхала от доктора в этот же вечер.

Через день доктор добавил:

-- Исход весьма сомнителен.

И действительно, ее брат уже бредил, уже не узнавал ее.

В бреду он порывался встать, начинал петь, но снова падал беспомощно на подушки, кому-то грозил, и затихал.

По временам сознание возвращалось к нему, и тогда он брал сестру за руку и слабым, но настойчивым голосом говорил:

-- Скажи импресарио, что как только я выздоровею, я буду опять петь. Пусть он скажет публике, что я был болен на первом дебюте. Они еще услышат меня... настоящего...

-- Хорошо, Пабло, скажу. Но не лучше ли бросить этот враждебно встретивший тебя город, не лучше ли дебютировать в Севилье?

Она знала, что уже в тот же вечер, когда она увезла больного брата из театра, Бюнеман продолжал его партию со 2-го акта, и с огромным успехом.

-- Никогда! -- возражал больной. -- Я хочу здесь, слышишь, здесь. Потом я поеду в Норвегию... в Петербург... в Канаду, в страну холодного климата, холодных сердец... Я хочу славы, настоящей славы! Севилья -- это будет венцом, а прежде я должен показать свою силу над... ледяными горами... над камнями. В Испании мое родовое имя заглушило бы мой театральный псевдоним, а я хочу славы, не подкупленной ни моим происхождением, ни сочувствием моих знакомых, ни моим золотом. Легкого успеха мне не надо. Пусть они встретили меня здесь шиканьем, пусть они видели, как я постыдно, жалкий трус, убежал со сцены... Неужели это было страшнее свиста пуль?.. Ты знаешь, я не боялся даже картечи... Зато, какое удовольствие будет для меня заставить их прийти в восторг, яростно хлопать мне, и прогнать, совсем прогнать Бюнемана... Не правда ли, Инес? А?

-- Да, да, милый...

-- Я не хочу их благосклонности, я возьму у них то что мое, я вырву у них мою славу...

-- Пабло, не волнуйся. Тебе нужен покой.

-- Пошли за импресарио... скажи, что я не хочу им кланяться за аплодисменты, быть благодарным за овации... это должно быть справедливой данью... моя слава...

И он снова впадал в бред.

Чрез два дня в одной из местных газет появилось краткое известие, что неудачно дебютировавший певец Монегро скончался от воспаления легких. Другие газеты перепечатали эту заметку

Импресарио явился тотчас же в гостиницу, возложил лавровый венок на гроб, выразил сестре покойного свое искреннее соболезнование, великодушно отказался от сомнительного права взыскивать с покойника неустойку, и уехал. Надежда обойтись в этом сезоне без дорогостоящего Бюнемана была теперь окончательно для него потеряна.

Вслед за ним привез большой лавровый венок и Бюнеману он всегда называл сам себя за кулисами хорошим товарищем, за ним это повторяли и другие, и он не упускал случая поддержать это реноме. Но в магазине, где Бюнеман брал этот венок, другой лавровый венок, еще больше и лучше этого, бросился ему в глаза, и он кстати купил и его -- для себя; теперь этот венок лежал у него в карете. Поклонившись праху умершего соперника, Бюнеман отвез этот другой венок своему ближайшему, "интимному" другу.

И на другой день, в тот самый час, когда погребальная карета, при свете факелов, везла тело Монегро на железную дорогу и уличная толпа, жадная до всяких зрелищ, показывала друг другу пальцами на роскошный гроб и плачущую Инесу -- в этот самый час в оперном театре капельмейстер подал вышедшему петь Бюнеману большой лавровый венок. Громкие рукоплескания всего театра поддержали это подношение: из зрителей каждый был рад, что и он участвует в этой овации, в этом поднесении прославленному популярному певцу кем-то купленного подарка; каждому это доставляло удовольствие и, кстати, ничего не стоило.

IV

Nec difcilem tamen sub illo praesertim

auctoramento habuisset missionem, sed

noluit gladiator vivere.

Quintilianus.

Доктор вернулся домой страшно взволнованный. Он сбросил в передней шинель прямо на пол и быстро прошел к себе.

Заперев на ключ двери и в переднюю, и в залу, доктор порывисто зашагал из угла в угол по мягкому ковру, покрывавшему весь пол его роскошного кабинета.

Чрез несколько минут из залы постучалась к нему жена, предупрежденная прислугой о возвращении барина.

-- Что тебе? -- сурово спросил доктор, приотворив немного дверь, но не впуская к себе жену.

-- Да что с тобой, Анатолий, зачем ты запираешься? -- робко проговорила молодая женщина, испуганная видом взъерошенных волос и бледного, осунувшегося лица мужа.

-- Ах, оставь меня, -- раздраженно произнес он.

-- Что операция?

-- Она умерла.

-- Эта барыня? -- вскрикнула жена доктора.

-- Ну да, ну да! Оставь меня пока...

И он запер дверь и снова зашагал по кабинету.

Докторша подошла к окну в зале, прижалась лбом к холодному стеклу и долго прислушивалась, как за дверями шуршали по ковру шаги ее мужа. Шаги то прерывались, то снова возобновлялись.

Прошло полчаса. Прислуга доложила, что обед подан.

-- Обедайте без меня, -- ответил, не отпирая дверей, доктор, когда жена позвала его.

Она постояла несколько секунд у запертых дверей, и с опущенной головой, тихо пошла в столовую, где ждали ее мать и сестра.

А доктор продолжал ходить, все более и более погружаясь в бездну сознания обрушившегося на него несчастия.

-- Подлец!.. Подлец!.. Подлец!.. Что он со мной сделал! -- шептал доктор, сжимая кулаки и потрясая ими в воздухе.

Путаясь, перескакивая одно через другое, повторяясь, сменяя друг друга и возвращаясь к началу, проносились у него в памяти картины и сегодняшнего дня, и дней давно прошедших, и дней грядущих, так или иначе с сегодняшним днем связанных.

Разве он виноват, что все это так вышло? Разве он хотел этого? Разве он не хотел, наоборот, чтоб все было иначе, чтоб операция кончилась благополучно? Положим, он ошибся в диагнозе. Но разве нельзя ошибиться?.. Да нет -- он даже и не ошибся... А все-таки все и во всем обвинят его, и подлый Лойола будет ликовать, будет клеветать на него... и на его неудаче строить свое благополучие! Начнется всеобщая травля... О, за что, за что...

Доктор опустился в старинное, вольтеровское кресло и, закрыв лицо руками, облокотился на письменный стол.

Он не слыхал, как в передней раздался звонок, как лакей отпер двери; но до него долетел резкий возглас в передней:

-- Где убийца?!

Доктор приподнялся, сдвинул брови и насторожился.

-- Где твой барин?.. Где этот докторишка? Дай мне его сюда! -- продолжал раздаваться за дверями безумный, крикливый голос, переходя из передней в залу.

"Это ее муж..."

Доктор услыхал шаги этого господина в зале и услыхал в то же время, как лакей пробежал в столовую, как там задвигались стулья. Тогда он быстро отпер двери из кабинета в залу. В дверях на противоположной стороне он увидал группу: его жена, теща и свояченица, испуганные, бледные, смотрели, что случилось. А среди залы стоял худощавый, пожилой господин, почти старик, в шубе и шапке. Он был в крайне возбужденном состоянии, жестикулировал и что-то шептал.

-- Что вам угодно? --спросил его несколько надменным тоном доктор.

-- А! Ты вот где! -- закричал посетитель, бросаясь с поднятыми кулаками на доктора.

Доктор с спокойным видом встал в оборонительную позу, а нежданный гость, трясясь и топая ногой, кричал ему в лицо: