-- Мы заботимся о своих ушах!..
-- Бюнемана! Бюнемана!..
-- Я сделаю все, что будет от меня зависеть, -- произносит с вежливым поклоном импресарио.
-- Посмотрим! -- раздаются голоса.
-- Позволите продолжать представление? -- спрашивает импресарио.
-- Велите поднимать занавес: послушаем синьора Монегро, -- отвечает публика.
Импресарио исчезает за кулису.
А там, за кулисами, Монегро сидит, опустив голову на руки и закрыв лицо руками. И напрасно Инес старается ласковым шепотом заставить брата очнуться. Неудача страшно поразила его; он не может прийти в себя. Он ожидал всего -- но не этого! Ему даже не дали петь!.. Разве он знал, что этой толпе нужен не голос его, а имя Бюнемана. О, слава, слава! Как не похожи друг на друга две стороны твоей медали и как ярки та и другая, какой резкий контраст между ними. О, как трудно достаются лавры! Как неблагодарна толпа! Он принес ей энтузиазм молодого сердца, она встретила его предубеждением, требованием уступить место другому, тому, кто... может быть, путем таких же горьких разочарований и неудач -- завоевал уже себе ее расположение.
...Нет, он не хочет больше петь пред этими бездушными куклами! Им нужен Бюнеман, пусть он и поет!.. О, как что-то жжет в груди... как болит голова, какая тяжесть во всем теле!..
-- Пабло, Пабло, поедем домой. Милый, дорогой мой, поедем...
Он пристально смотрит на сестру, он не может дать себе отчета, что нужно теперь сделать.
-- Посмотри, Пабло, ты совсем болен. Откажись петь, совсем откажись... поедем...
"...Отказаться... уехать... провал, полный провал! Печально начатый путь к славе..."
...А в голове стучит... Да, он уедет, он не будет петь пред этими идиотами... но нужно все-таки, чтобы они услыхали его голос, нужно, чтобы они знали, какого певца они теряют... Нужно уйти победителем!
-- Инес!.. Вели дать мне воды... мне жарко, душно... пить...
Между тем импресарио, окончив разговоры с публикой, подходит к Монегро и, почтительно наклоняясь, бормочет что-то успокаивающее и просит его опять на сцену, петь.
-- Нет, ради Бога, нет, -- дрожащим голосом говорит за него сестра, обращаясь то к импресарио, то к брату, -- он болен, публика настроена враждебно... Нет, нет, ради Бога, не пой, Пабло! Возьмите неустойку, но Пабло не будет петь...
-- Полноте, carissimi amici, мне не нужна неустойка: я хочу, чтобы вы, синьор Монегро, вышли победителем. Весь этот взрыв неудовольствия у публики прошел, теперь она будет спокойно слушать вас, и удачно спетая ария может вызвать гром аплодисментов. Поверьте мне...
-- Но вы должны были предвидеть это, -- пробует возразить Монегро.
-- Да я же вам и говорил, что вам придется выдержать борьбу с расположением публики к зазнавшемуся Бюнеману и с равнодушием к вам, начинающему певцу. Вы думаете и Бюнеману это расположение досталось сразу?.. Что говорить -- бывает, что овации выпадают счастливым дебютантам с самого начала, но бывает и обратное. Поверьте мне, я недаром двадцать лет импресарио, недаром имел дело с разными городами Европы, я знаю мою публику. То неподвижная, упрямая, то вдруг увлекающаяся, публика -- сфинкс для дебютантов. Никогда нельзя быть уверенным, кого и как она встретит и проводит. Одно несомненно: публика держится моды -- это нередко заменяет ей отсутствие критерия, вкуса, понимания. Здесь Бюнеман до сих пор был в моде, и сегодня еще все симпатии на его стороне; увлеките публику, у вас есть для этого средства, и она будет за вас. Будьте победителем. Иначе, за глаза, выйдя из театра, они, легко может быть, и пожалеют о вашей неудаче, и от души пожалеют; но здесь, на сцене, на состязании за лавровый венок, толпа зрителей не знает пощады. Для нее нет ни рангов, ни заслуг: она на стороне победителя, она против побежденного. Будьте смелее, я уверен, что вы возьмете свое. Идите на сцену. Слышите, уже начинается шум в партере. Нельзя заставлять ждать долее. Идите, идите!
-- Но нельзя ли хоть отложить до другого разу, -- робко пробует противиться Инес. -- Пабло, ты болен...
-- Теперь или никогда! -- настойчиво твердит импресарио. -- Нельзя упускать ни минуты. А болезнь -- это нервы. Спросите хоть моего театрального доктора; в следующем же антракте я позову его. Но, верьте, мне случалось привозить в театр певцов и певиц с компрессами на голове и все-таки видеть их громадный успех. Все пройдет, как только вы распоетесь. Выпейте скорее воды и идите, ради Бога, идите скорее. Я велю поднимать занавес и распоряжусь, чтобы клякёры хорошенько поддержали вас в конце этого акта. Идите!
Монегро, молча и мрачно выслушивавший импресарио, при последних словах встал и твердо произнес:
-- Хорошо, я иду. Но, как я и раньше вам говорил, я требую, чтобы вы сдержали ваше честное слово: чтобы клякёров не было! Я хочу знать, мне ли действительно аплодируют, или...
-- Но для первого дебюта... -- возражает импресарио; ему нет дела до щепетильных соображений певца, ему дороже всего успех представления.
-- Все равно не надо, -- сурово отрезывает Монегро. -- Ну, поднимайте занавес.
Он снова на сцене. Безмолвно встречает публика его выход. При мертвом молчании кончает он дуэт с примадонной и провожает ее за кулисы. Выходят и уходят еще певцы, обмениваются с ним речитативами.
И вот он один перед этой пестрой толпой, перед этим сфинксом.
"Теперь или никогда!" -- вспоминаются ему слова импресарио, и в то же время он чувствует, как им овладевает какое-то враждебное настроение ко всем этим людям, от которых зависит вся дальнейшая судьба его. Он пред грозным сонмом судей, могущих произнести ему смертный приговор. По какому праву?.. Зачем он здесь?.. Он шел победить их сердца, и он стоит теперь перед ними, как подсудимый. О, победа, победа на подмостках сцены! Как близко граничишь ты с получением милостыни...
Его врожденная гордость возмущается...
Он поет теперь неудовлетворительно, он сам это чувствует, и это еще больше озлобляет его против публики: зачем она прервала его вначале?
Все время теперь он не может войти в роль, он думает о другом, он только машинально улавливает такт и поет свою партию, но нет вдохновения, нет увлечения, голос не развертывается, фразировка натянута. Он поет слова любви, а кипящее внутри озлобление кладет свой отпечаток на его голос. Он равнодушен к тому, что поет, и публика равнодушна к нему. Он даже сбился раз, отстал от оркестра. Голова тяжелеет, глаза застилаются туманом, душно, в груди что-то жжет, горло сдавливает... ему как будто плакать хочется!.. Это все разрастается в нем негодование на толпу.
А петь надо. "Теперь или никогда!" Надо вот этой арией растопить лед, разогнать набежавшую мглу...
Но звуки выходят какие-то деревянные. Он поет и слышит сам себя как будто издали и не узнает своих кристально-чистых нот среднего регистра... Здесь ему нужно взять si-бемоль, эта нота всегда выходила у него ярко, чисто -- он ведь может взять и do-диез -- и вдруг...
Голос не повинуется ему, слышится какая-то хриплая нота, он невольно вытягивает ее дольше, чем нужно, опять отстает от оркестра, совсем обрывается и прежде чем все-таки подсаженные импресарио клякёры успели дать ему хоть один аплодисмент -- точно свист ветра, пронеслось по всему театру шиканье, дружное, ровное, медленное, настойчивое. Никакого другого звука, ни шороха, ничего, кроме шиканья. Как будто все притихло, чтоб лучше прислушаться к этому зловещему, беспощадному шипению. Оно захватило сразу весь театр, оно, как сквозник, пронизало певца до костей и заставило его задрожать нервической дрожью. Он бросился бежать от него, как от надвигающегося урагана, он не слыхал, как раздались, прозвучавшие резким диссонансом, аплодисменты, как кто-то крикнул: "молчите, наемная кляка!" -- не слыхал и дружного смеха, который проводил его со сцены.
Он очнулся только уже в номере своей гостиницы, когда сестра, помогая ему снять театральный наряд, робким голосом твердила ему:
