-- Убийца! Мясник!.. Что ты сделал, что ты сделал! Ведь ты зарезал ее! Отдай мне, отдай мне мою жену!.. Под суд тебя, мерзавца!

Посетитель при этом почему-то вдруг снял шапку и еще громче крикнул:

-- В Сибирь, на каторгу! Слышишь ты!.. Я тебя на дуэль вызываю, слышишь! Убью тебя, сам убью!.. Вот ты попробуй, как сладко умирать-то!.. Ах, ты, ах ты, а!.. Что ты сделал, что ты сделал! -- докончил он упавшим голосом.

-- Успокойтесь, -- несколько пренебрежительно сказал доктор, -- вы сами не знаете, что говорите, и не понимаете того, о чем говорите.

-- А ты понимал, когда резал! Ты понимал? -- продолжал волноваться посетитель. -- Отчего вы Игнатья Фомича не послушали? Ведь он говорил вам, говорил?

-- Ну и дали бы делать операцию вашему Игнатью Фомичу, -- раздраженно крикнул доктор, и глаза его сверкнули зловещим огоньком.

-- Да ведь тебя все знаменитостью-то прославили -- дороже всех берешь. А я разве чего-нибудь жалел. Ведь я жену-то хотел в Петербург везти. Ведь ты себя выше всех поставил. Профессор! Первый резак. Лучше столичных! Вот и зарезал... Ах, что ты наделал! Что ты, что ты...

-- Ошибки всегда возможны...

-- А тысячу рублей требовать не ошибался? А драться не ошибался? Да как ты смел, как ты смел! Ведь тебя засудят! Ведь казнить вас мало-с за эти поступки. Четвертовать вас, сударь, нужно. Ведь вы послушайте-ка, что Игнатий-то Фомич говорит...

-- Мне дела нет до того, что про меня говорят, и в особенности, что говорит Игнатий Фомич, -- сдерживая накипающую злобу, сухо произнес доктор. -- Я добросовестно делал свое дело, и какие бы последствия его ни были, я знаю, что я прав. Что же вам собственно от меня угодно? Зачем вы пожаловали ко мне?

-- Зачем? А, зачем?.. Чтоб заплатить тебе за все, за все, слышишь! Вот зачем. На вот, на вот, возьми, по уговору...

И с этими словами посетитель швырнул в доктора пачкой сторублевых бумажек, которые, не долетев, рассыпались по полу. Доктор посторонился.

-- И чтоб сказать тебе, что ты убийца, что этим мои счеты с тобой еще не кончены. Под суд тебя отдам!..

-- Деньги ваши можете собрать, -- надменно сказал доктор. -- Я получу их от вас тогда, когда мой образ действий будет признан правильным. А за сим, что еще вам от меня угодно?

Но посетитель уже опустил грозившие доктору руки и более мягким голосом произнес:

-- А ее то ведь уж нет! Ее то ты мне ведь уж не отдашь! Не воскресишь ведь? А?.. Надя, Надя!..

И с глазами полными слез, старик опустился на стоявшую около него турецкую табуретку и впал в состояние какого-то отупения.

Доктор велел лакею подать воды, принес сам из кабинета пузырек, отсчитал в стакан несколько капель какого-то успокаивающего лекарства и подал посетителю. Тот было хотел взять, но потом слабым движением руки отстранил от себя стакан и прошептал:

-- Еще отравишь... а у меня дети...

-- Так подите вон, -- вскрикнул выведенный из себя доктор и ушел в кабинет, захлопнув за собой дверь.

Жена доктора подошла теперь к посетителю и молча остановилась перед ним. Он тоже молча посмотрел на нее, потом встал и пошел в переднюю.

-- А деньги? Возьмите ваши деньги. Иван, собери и отдай, -- сказала барыня лакею. Ее поступки обыкновенно согласовались с поступками ее мужа.

Посетитель тем временем уже уходил, и лакей с деньгами в руках бросился за ним.

-- Анатолий, да объясни ты, ради Бога, что все это значит, -- умоляющим голосом обратилась к доктору жена, войдя к нему в кабинет.

Доктор полулежал на оттоманке. Лицо его было мрачно.

Он посмотрел на жену и процедил сквозь зубы:

-- Началось...

-- Что началось?

-- Да вот это самое.

Испуганная и мрачным видом мужа, и его как будто лишенными смысла словами, докторша опять повторила вопрос:

-- Да что же такое началось?

-- Травля, -- отрезал доктор.

Жена посмотрела на него, и несколько секунд они промолчали.

В это время лакей вошел в кабинет с пачкой собранных с полу сторублевых бумажек и с глупой, лакейской улыбкой произнес:

-- Не взяли-с, уехали-с.

Лакею на это ничего не сказали, и он, положив деньги на угол письменного стола, вышел из кабинета.

-- О какой драке говорил он? -- спросила жена доктора, когда они остались одни.

-- Я дал плюху Игнатию Лойоле, -- ответил доктор.

-- Как! Когда!

-- Во время операции.

-- Что ты, Анатолий, что ты! -- испуганно произнесла молодая женщина, разведя руками.

-- Ну, что я? Что я? Дал плюху -- вот и все. Он давно ее заслужил.

-- Да как же так... во время операции...

-- Что ж делать! Это уж мое несчастие, что не догадался сделать это раньше.

-- Ну, а больная... отчего же она умерла?

-- Отчего? Уж, конечно, не от моей плюхи... Хотя... они не задумаются объяснить этим случаем смерть пациентки.

-- Ах, Анатолий, Анатолий! Да как же это случилось?

-- Как обыкновенно случается, что человека взбесят, а он не выдержит и в свою очередь сделает гадость. Разве мало этот Игнатий Лойола наделал гадостей и мне, и другим профессорам? А теперь -- если б ты видела, если б ты могла понимать, как он вел себя во время консультации!

-- Да ты бы не обращал внимания.

Доктор нервно рассмеялся, и взгляд его, обращенный на жену, принял злое выражение.

-- Я видел, как ты не обращаешь внимания на портниху, когда она скверно сошьет тебе платье! Ну, а это, матушка моя, не платье... Тут все ставится на карту. Тут борьба за существование.

Он вскочил и прошелся по комнате.

-- Да расскажи же ты мне, ради Бога, как это было? -- умоляющим голосом обратилась к нему жена.

Остановившись перед женой, доктор несколько секунд молча посмотрел на нее, как бы соображая, стоит или не стоит рассказывать ей. Он не любил посвящать домашних в свои медицинские дела. Но потребность поделиться с кем-нибудь тем, что накипело у него в душе, взяла верх.

-- Хорошо, так и быть, слушай, -- заговорил он, и начал опять шагать по кабинету. -- Видишь ли, как это было... Прежде чем решиться на предложенную мною операцию, муж этой барыни пожелал созвать консилиум. Ну, нас и собралось там вчера несколько человек. Разумеется, не обошлось без Игнатия Фомина. Еще бы! Заслуженный профессор и все прочее. Но если б ты видела, как вел себя этот каналья-иезуит!.. Болезнь можно было определить двояко: как -- ты все равно этого не поймешь. Одним словом, могло быть два разных случая, и оттого, который из них признать за существующий, зависели некоторые особенные приемы операции. А операция в том и другом случае крайне опасная. Мои диагноз был более или менее принят всеми, как правильный. Разумеется, я высказал все, что было за и против того или другого определения болезни. Другие... ты понимаешь, что им было все равно... Они знали, что операцию буду делать я, деньги за консультацию они, так или иначе, получают, и следовательно, что ни скажут все сойдет. Ну, они так и делали: то подтверждали мое определение болезни, то вдруг, прислушиваясь к словам Игнатья Фомина, начинали выставлять на вид признаки другого случая. Словом, предвидя опасность операции, заботились больше всего о том, чтоб из их слов выходило и то, и другое. Меня их малодушие и двоедушие только бесило. В особенности же сам этот каналья, Лойола. Знаешь его подлую манеру: "наш многоуважаемый молодой коллега" -- это про меня-то -- и начнет разводить. А мне так и хочется сказать ему: провались ты, старый дурак! Ну, и наплел он, знаешь, ахинеи вроде того, что я будто бы очень смело и рискованно определяю именно эту, а не другую болезнь.

Как ни был взволнован доктор, но, передавая в ироническом тоне чужие слова, он невольно подражал голосу и манере говорить тех лиц, чьи речи он приводил в своем рассказе.

-- Но что, так как-де, в операции, -- продолжал он, -- "счастье и удача играют иногда немаловажную роль, а удача всегда бывает наградой смелости", то, хотя, по его мнению, то-то и то-то, "однако если многоуважаемый молодой коллега настаивает на своем смелом, но, быть может, тем более драгоценном и верном диагнозе, то он с своей стороны не решится колебать его определение болезни" -- и так далее, по обыкновению, все одно и то же. Словом, при добросовестном отношении к делу нельзя было сказать ничего иного, кроме того, что сказал я, и с чем они соглашались. Теперь представь, что, когда пришлось объяснять наше решение мужу больной, этот каналья Игнатий Фомин совсем сбил старика с толку. Он опять так искусно ввернул свои замечания, что выходило, как будто он совсем не согласен с моим определением болезни, но что тем не менее все находят нужным сделать операцию по моим указаниям. Этакий абсурд! Он знаешь такие увертки делал: когда подтверждает мой диагноз, с которым все согласились, то употребляет все неудопонятные латинские термины, а когда высказывает противное, то старается сделать, чтобы мужу больной было все понятно и чтоб тот считал правым именно его, а не меня и не других. Я еще тогда же на консультации хотел плюнуть ему в физиономию и жалею, что не сделал этого: по крайней мере его не было бы тогда на операции. Ну, а так-то -- я не мог его не допустить: ведь он у нас в клинике чуть не высшее начальство.