— завыл бледный дух — довольно бессмысленно, если Зоил уже умер.

Мог ли он знать об обезглавливании Грациана Скаевы? Стало ли убийство на вилле Квадрумата последней горячей новостью среди теней Аида? Примчалась ли туда душа Скаевы после его насильственной смерти, возмущённо протестуя? Неужели скучающие духи теперь слетаются, чтобы услышать эту новость, щебеча затихшими голосами на форуме подземного мира Плутона – клянусь Плутоном, зачем я весь день слонялся по пустынной дороге, когда мог просто попросить этого призрака помочь мне: пусть спросит призрак Скаевы: «Ху-у, ты что, вошел?»

Я предложил монету. Он не взял её. То ли непогребённый покойник, то ли просто беспокойный, полубезумный человек, Зоил стремительно бросился прочь от меня.

Он выполнил это плавное скольжение назад. Затем он исчез. Должно быть, он прыгнул за гробницу, но казалось, будто он сложился пополам и скользнул в воздух, став бестелесным и невидимым. Я позвал. Никто не ответил.

Он оставил меня не просто так. Когда он исчез в пустоте, я наконец наткнулся на беглых рабов. Несколько из них молча поднялись из-под земли вокруг меня. Я лихорадочно искал глазами Клеменса и Сентия, но их нигде не было. Я был один и безоружен, а сумерки сгущались. Зоил был скорее раздражителем, чем угрозой; теперь, когда его не стало, я тосковал по его безумному присутствию.

У меня появились новые спутники, и я был ещё меньше рад. По мере того, как тёмные фигуры становились всё многочисленнее, я вспоминал мрачные предостережения Петрония. Если эти существа могли отпугнуть призрака или человека, считавшего себя призраком, у меня были все основания испытывать неподдельный страх.

XXV

Не было смысла в этом поручении, если я просто кивну им и сбегу своей дорогой. Я взял инициативу в свои руки. Я подошёл к человеку, который выглядел самым кротким на вид, и, не подходя слишком близко, обратился к нему. После долгой паузы, пока он оценивал меня, он согласился поговорить.

Беженец, которого я выбрал, когда-то был рабом, получившим специальность архитектора.

Он работал на хозяина, который ему нравился, но после его внезапной смерти наследники продали его новому хозяину, грубому и жестокому хулигану, из дома которого он сбежал. Беглец был тихим, образованным, говорил по-латыни и по-гречески, предположительно умел читать, писать, считать и рисовать, а когда-то руководил проектами: давал распоряжения, контролировал финансы, выполнял поручения.

Теперь он был нищим и одиноким. Мне показалось, что он несёт в себе ауру умирающего.

Когда я встретил его тем вечером, он собирался идти в Рим в поисках еды и любого доступного убежища. Он нес лёгкое, неплотно свёрнутое одеяло. Его мир был заброшенным и скрытным. Если бы его поймали и опознали как беглого раба, нашедшему давали двадцать дней, чтобы вернуть его хозяину, иначе он был бы привлечён к ответственности за кражу чужого имущества: ценного имущества, учитывая образование этого раба. Если нашедшему возвращали такую потерянную вещь хозяину, могла быть выплачена хорошая награда. Если же нашедшему не удавалось вернуть раба, его ждал огромный штраф. «Можно ли где-нибудь искать убежища?» «В храме. Тогда – если, прильнув к алтарю, я смогу убедить их, что со мной жестоко обращались, – меня могут продать новому хозяину.

«Со всеми рисками». «Со всеми рисками», — согласился он, унылый и побежденный. После того, как он впервые сбежал, какое-то время ему удавалось неплохо справляться. Бродяга, живший в заброшенном доме, позволил ему разделить с ним кров, но однажды ночью он проснулся, и другой мужчина пытался его изнасиловать. Он с трудом вырвался оттуда и был жестоко избит. Потом он боролся один. Он попрошайничал, искал объедки, спал под мостами или в подъездах города. Однажды ночью нищие, которых он встретил у жаровни под акведуком, дали ему вина — либо слишком много глотков натощак, либо в напиток подмешали что-то. Они избили его до бесчувствия и отобрали все, что у него было. Он остался голым, израненным и напуганным.

Мы двинулись. Не желая больше стоять на месте, он начал беспокойно ходить. Я последовал за ним. Он говорил потоками, словно ему нужно было рассказать свою историю, прежде чем он окончательно исчезнет из жизни. Он переминался с ноги на ногу; возможно, движение облегчало его боли или помогало забыть о муках голода.

Он рассказал, как нашёл убежище в общественном парке. Двое мужчин, живших в сломанной тележке под кустом олеандра, помогли ему прийти в себя и найти новую тунику. Я понял, что они, вероятно, украли тунику для него. Босиком он выжил.

Но он потерял уверенность в себе и переехал сюда, за город, опасаясь, что если он остановится где-нибудь в Риме, на него нападут во сне. Он находил случайную работу, продавая прищепки или пироги, но это всё равно было плохое существование. Затем посредник, организовавший уличных торговцев, забирал большую часть прибыли и, зная, что их работники отчаянно нуждаются в помощи и находятся вне закона, обманывал их при любой возможности. Дикий вид и грязная одежда беженца мешали ему найти другую работу. Когда ему повезло и он нашёл немного денег на улице, он купил краденое на продажу, но даже воры его обманули: они показали ему красивые вазы, но тайно подменили их и вместо них сунули ему ничего не стоящие свёртки. Так он потерял найденные деньги и почувствовал себя преданным.

Здесь он спал днём, а затем бродил по городу. Ночью всё было опаснее – прежде всего, существовал риск быть арестованным вигилами – но и мусора было больше, и меньше шансов, что кто-то…

«порядочный» гражданин замечал его и сдавал. Подозреваемых в бегстве доставляли к префекту

Их описания распространялись, и их прежние хозяева имели право потребовать их обратно. Все варианты были плохими. Как только беглеца возвращали тирану, жестокие избиения и другие виды жестокого обращения были неизбежны. Если никто не объявлялся, беглец становился общественным рабом; это означало изнурительные строительные работы, чистку отхожих мест или ползание в тесных, задымленных гипокаустах, чтобы очистить их от пепла. Это могло даже привести к отправке на шахты. Я знал о рабстве на шахтах. Мало кто выживал.

Этот человек катился по наклонной. Голод и холод убивали его, ему способствовали отсутствие радости и потеря надежды. Он был худым. Цвет лица у него был серый. У него был кровавый кашель, который вывел бы его из строя за несколько месяцев. Я посоветовал ему отправиться в храм Эскулапа, но он почему-то отказался. «Ты знаешь, что они присматривают за рабами?» «О, они приходят и ухаживают за людьми на улицах». Он говорил странным тоном, словно презирал прислугу храма. Очевидно, он не верил в доброту. Что бы вы ни думали об архитекторах, он, должно быть, был когда-то рационален, раз выполнил эту работу для своего первого хозяина. Лишения лишили его возможности думать; он больше не мог с собой ничего поделать. Казалось, он больше не хотел этого.

Я дал ему немного денег. Он помедлил, гордо помедлив, затем схватил их и смущённо пробормотал что-то от благодарности; его благодарность была настолько чрезмерной, что я заподозрил, будто он надо мной издевается. Затем я спросил его, видел ли он Веледу. Он ответил «нет». Я не мог решить, верить ли ему. Он предложил отвезти меня к другим людям, которые могли что-то о ней знать. Я шёл с ним навстречу опасности, но мне снова пришлось принять предложение, чтобы не тратить время впустую.

И я позволил себе уйти с дороги, на возвышенность, где в тайном мире существовала сумасшедшая группа бездомных преступников. Развевающаяся вывеска

Говорят, что земля принадлежала владельцам, называемым Квинтилиями, но не использовалась для сельского хозяйства и на ней не было никаких построек. Она была идеально расположена для строительства загородной виллы, но вместо этого стала пристанищем беззакония и нищеты.

Запах ударил в меня первым. Он полз по траве, но, попав в ноздри, я уже не мог от него избавиться. Даже на открытом воздухе вонь от закоренелого бродяги забивает лёгкие. Более цепкий запах — только от разлагающегося трупа.