Здесь собрались мужчины и женщины, хотя визуально между ними было мало различий. Это были темные, бесформенные сгустки, либо полуголые, либо одетые во множество непроницаемых слоев одежды, с завязанными вокруг талии веревками. Некоторые были явно безумны, другие нарочно вели себя как безумцы, намереваясь напугать. Они крадучись сидели в грязных лохмотьях, один в наполовину отсутствующей перекошенной шляпе. Их глаза были тусклыми и либо опущенными в землю, либо смотрели так дико, что я старался не встречаться с их безумным взглядом. У одного мужчины была дудка. Он мог сыграть только одну ноту, что он делал с отвратительным однообразием часами. Двое демонстративно щеголяли в рабских ошейниках: металлических шейных ограничителях, которые надели на них, чтобы показать миру, что они беглецы. Один тащил за собой огромный узел лязгающих цепей. Двое вечных пьяниц громкими, хриплыми, яростными голосами ревели немелодичные застольные песни просыпающимся звездам.

Когда мои глаза привыкли к этому пристанищу потерянных душ, я заметил, что вокруг них лежало ещё больше фигур, совершенно неподвижных. Некоторые соорудили коконы для сна, словно курганы. Там они и затаились, не шевелясь, отдавая себя на холодную землю полному изнеможению или опьянению. Некоторых охраняли истощенные собаки, которые выглядели такими же изможденными.

Мой безымянный спутник усадил меня отдельно на бревно, а сам взял на себя роль моего посла и обошел группу, расспрашивая их о Веледе. Я долго наблюдал за ним. Пока я сидел там, стараясь оставаться незаметным, время от времени кто-то вставал и уходил в сумерки. Невозможно было сказать, связано ли это со мной.

Они могли бродить по своим трагическим делам или искать подкрепление. Я чувствовал, что попал в ужасную ловушку, но должен был с ней разобраться. Если Веледу действительно видели разговаривающей с одним из этих людей, это был мой единственный шанс узнать об этом. Наконец вернулся тот самый человек, с которым я познакомился первым. «Им нужны деньги». «Они могут получить то же, что и я, – если расскажут мне то, что я хочу знать».

«Сначала им нужны деньги». «А потом они убегут». Я старался казаться терпимым. «Послушай, я понимаю твоё положение. Я понимаю, какой опасности вы все подвергаетесь, особенно если позволите незнакомцам заигрывать с тобой. Обещаю, я не собираюсь сдавать тебя вигилам. Кто-нибудь из твоих друзей видел эту женщину?» Он попробовал другой приём. «Они боятся говорить». «Им ничего не будет». «Они знают, о ком ты говоришь», — предложил он, искушая меня.

Что-то в его манере говорить заставило меня теперь убедиться, что он ненадежен.

Его уговорили заговорить против меня. Я ничего не узнаю. Мне нужно было бежать. Я встал. «Кто из них её видел?» «Я должен быть глашатаем!» — быстро ответил бывший архитектор. Голос его охрип от болезни, и теперь он открыто лгал. Каким бы цивилизованным он ни был в прошлой жизни, он поддался этому кругу. Он жил по их правилам, которых не существовало. Он утратил всякую мораль. У меня не было никаких прав на этого человека. Никогда не было. Я так и не смог до него достучаться во время нашего предыдущего разговора. Я не мог на него давить; для этого люди должны бояться или жадничать. Это оборванное существо было обречено и знало это. У него не было ни малейшего признака того, что делает человека своим.

Только осознание себя единым целым с этими другими отчаявшимися душами, эта слабая связь, придавала его нынешнему существованию какую-то форму. Они были жестоки; он, когда-то бежавший от унизительного поведения своего хозяина, теперь разделял их жестокость. Я чувствовал, что остальные наблюдают за нами. Я чувствовал подступающую угрозу. И вдруг кто-то бросился на меня. Прежде чем я успел собраться, в меня с силой врезались кулаки.

Я возмутился, а затем и разозлился. Я попытался дать отпор, собираясь с духом, но был сбит с ног мощным ударом по шее и плечам от мужчины, державшего в руках бревно, на котором я сидел.

Я знал, что они будут меня избивать, но у них сначала были неотложные дела. Я потерял плащ, тунику, кошелек и пояс прежде, чем успел свернуться калачиком и бороться. Я пнул – и это заставило их пнуть меня. Но мои нападавшие были так полны решимости ограбить меня, что это спасло меня от более серьезных повреждений. Тем, кто топтался или бил, мешали другие, которые изо всех сил пытались стащить с меня одежду и дрались друг с другом за эти сокровища. Кто-то поднял мою левую руку в воздух, больно вывернув простое золотое кольцо, которое Елена купила мне, когда я перешел в средний класс. Я сжал кулак и нанес левый хук в лицо. Люди набросились на мои ноги, пытаясь расстегнуть мои ботинки. Я безнадежно брыкался и извивался, как пойманная рыба.

Внезапно ситуация изменилась. Из темноты, оттуда, где должна была быть дорога, раздались крики. Вся толпа отпустила меня и побежала – не спасаясь, а вниз по склону, к прибывшим. С криками они устремились прочь одной возбуждённой стаей, словно зеваки, заслышавшие приближение парада.

Было слышно, как тот, кто крикнул, поспешно уехал.

Оставшись один, я с трудом поднялся и поковылял с поляны на дрожащих ногах, шлепая по земле расстёгнутыми сапогами. Догнать Клеменса и Сентиуса, или кого бы то ни было, кто был на дороге, не было никакой возможности. Но я надеялся как-нибудь спастись. Если беглецы снова меня поймают, меня ждали смертельные побои.

Я остался один в этом диком месте. Я побрел к дороге. Рядом не было ни одного мавзолея. Когда я услышал, как бродяги толпой возвращаются ко мне, у меня был только один выход. Я плюхнулся в неглубокую дренажную канаву. Сердце колотилось. Хотя уже стемнело, и кромешная тьма…

Окутывая открытую местность, я всё ещё был убеждён, что они меня здесь увидят. Как и дикие звери, они, вероятно, могли почуять добычу ночью.

В любой момент они могли найти меня и напасть. Я бы умер в этой канаве.

Я подумал о своих детях. Я мельком вспомнил о Елене, хотя она и так всегда была со мной. Я спрятался в канаве, гадая, сколько времени займёт смерть.

XXVI

Я был так уверен, что меня обнаружат, что чуть не вскочил на ноги и не приготовился ринуться в бой. Но бродяги меня поразили. Они пробирались мимо по дороге, по одному или по двое, очевидно, все направляясь в Рим. Это была их обычная ночная миграция. Я был уверен, что столкнусь с травмой и ужасом, но у них была концентрация внимания, как у воробьев. Голод и выпивка истощили их мозги. Как только я исчез из их поля зрения, они забыли обо мне.

Долгое время я лежал неподвижно. Пришёл последний преследователь, то рывками, то останавливаясь и бормоча себе под нос. Его язык был мерзким. Он был полон ненависти; непонятно почему. Непристойности лились из него потоком и так обильно, что становились бессмысленными. Это был человек с флейтой. Он начал играть свою единственную ноту, снова и снова. Я ждал, закрыв глаза, чувствуя, что его монотонная серенада направлена прямо на меня. Я полагал, что смогу справиться с одним противником, если придётся сражаться с ним, но энергия, которую он вкладывал в ругательства, а затем в дудку, была яростной.

Я подумал о другом флейтисте: перепуганном мальчике, обнаружившем тело в доме Квадрумата, музыканте, который больше никогда не поднесёт свою берцовую кость к губам. Рабы бегут не только от побоев. С флейтистом там обращались хорошо, но такой испуг всё же мог заставить его сбежать из дома, как это сделали здешние бродяги; он был слишком слаб, чтобы выжить в этой среде. Я надеялся, что он останется хныкать в своей камере. Воцарилась тишина. Озябший и с лёгким головокружением, после ужасного дня без еды и питья, я рискнул сесть и неуклюжими пальцами как следует зашнуровал ботинки. Я чувствовал себя окоченевшим, когда стоял прямо, но в остальном был подвижным и твёрдым. Я осторожно отправился в путь.

Вскоре я перестал быть осторожным и продолжал идти ровным шагом по Аппиевой дороге.

Иногда я терял дорогу в темноте и съезжал с края мостовой, но в целом я находил твердую поверхность, и к тому времени надо мной уже слабо светили зимние звезды, указывая мне путь в Рим.