Она могла бы гулять в парках или приносить подношения в храмах — хотя я отговаривал ее от обоих вариантов, поскольку общественные сады — отвратительные места, пристанище насильников и бешеных собак, а храмы — еще более отвратительные притоны, которыми пользуются воры-кошельки и сутенеры.

Как партнёр, я была терпимой, ласковой, преданной и приученной к туалету. Она жила без поводка во всех отношениях. Однако была одна область, в которой, как мне казалось, я заслуживала того, чтобы со мной советовались.

Я не ожидал, что Елена Юстина наклонится ко мне, источая аромат своих любимых духов, среди звона, в котором я с опозданием узнал ее лучшие золотые серьги с тремя рядами крошечных завитков, и поцелует меня на прощание.

– зная, что я совсем измучился, – а затем отплыл к Титу Цезарю. Не сказав, куда именно.

Когда-то Титус положил на неё глаз. Она знала, что я до сих пор к этому отношусь.

Осознав, что примерно через час я полностью проснулся, я вдруг отчетливо вспомнил тот пьянящий запах малабатрона и те мелодичные серьги — не говоря уже о том, как невинно она пробормотала: «Я просто ухожу, дорогой»... Я вскочил с кровати, совершил молниеносное омовение и бросился вниз по лестнице.

Я был одет официально. «Тога, Фалько?» — хмыкнул исполняющий обязанности центуриона Клеменс, изображая изумление. Он стоял, прислонившись к дверному проёму, скрестив руки. «Бежать в тоге?»

«Похоже, сегодня все идут во дворец!» — заметил Лентулл.

Итак, все знали, куда уехала Елена Юстина.

Лентулл учил моих дочерей маршировать взад-вперед по коридору, размахивая новыми деревянными мечами. Я узнала эти доски (я приберегала их, чтобы сделать полку в кладовой, когда-нибудь, лет через десять.) Лентулл, нянчится? Юлию и Фавонию бросили с легионером? Я тоже знала, что это значит. Елена не просто забрала Альбию, чтобы выглядеть респектабельно, она ещё и прибрала к рукам новую няньку, Галену. А это означало, Елена Юстина подумала, что если она увидит Тита Цезаря без меня, ей серьёзно понадобятся сопровождающие.

Боже мой! А я чуть не позволила этой безответственной, вероломной женщине намазать мазью мой больной палец на ноге.

XXIII

«Теперь ты её никогда не поймаешь!» — усмехнулся Клеменс. «Она давно ушла, Фалько».

Я заявил, что будет благородным жестом проводить мою госпожу домой после её королевской встречи. Это прозвучало неубедительно, и я знал, что если я всё же отправлюсь во дворец, мои сомнения будут усиливаться с каждым шагом. Тит Цезарь командовал преторианцами и, следовательно, контролировал Анакрит. Елена была права. У неё были все шансы убедить Тита освободить её брата…

Возможно, даже лучше, чем её отец, пытавшийся воздействовать на Веспасиана. Император, как правило, предоставлял своим подчинённым действовать по их усмотрению; он избегал отмены распоряжений Анакрита, если только шпион не был совершенно очевиден. Тит всегда хвастался, что ему нравится совершать ежедневные «добрые дела»; Елена убеждала его, что щедрость по отношению к Юстину — классическая римская добродетель. Но разве добродетельный человек (вид, к которому я не доверял) захочет классического вознаграждения?

«Елена Юстина, кажется, встревожилась, Марк Дидий. Что-то связано с родственником, да?» Я отказался отвечать на это откровенное любопытство. Когда я потребовал объяснений, почему Клеменс торчит дома, а не ищет Веледу, он предположил, что мне, возможно, нужна компания. Он не имел в виду дворец; похоже, я направлялся в куда более неприятное место. «Вчера вечером к тебе приходил какой-то человек, Фалько. Петроний, кажется? Здоровенный кретин с ухмылкой на лице, сказал, что был в вигилах».

Как и я, и как все бывшие солдаты, Петро считал, что недавний набор в армию был плохим. Новобранцы были никуда не годными, офицеры – второсортными, дисциплина упала, и теперь, когда мы с Петронием больше не защищали Империю, удивительно, что вся её политическая структура не развалилась.

Признаю, в наши дни было восстание Боудикки. С другой стороны, как только легионы с ней справились, королева Боудикка была уничтожена без следа. В отличие от Веледы, она теперь не скиталась по Риму, разглядывая священные памятники, замышляя теракты прямо у подножия Капитолия и выставляя нас всех дураками. «Ты мог бы сказать мне раньше! Что он хочет сказать, Клеменс?» «Нашу женщину видели разговаривающей с бродягами». «Он сказал, кто это? Или где это произошло?» «Нет, Фалько…»

О, кажется, он упомянул, что это было на улицах ночью. — Очень конкретно! Если бы я это знал, я бы встал и что-то сделал несколько часов назад. Даже Елена не сочла нужным передать это сообщение. Но она знала об этом: «Элена Джастина, — сказал Клеменс, с преувеличенным уважением называя её имя, — сказала, чтобы вы обязательно брали подкрепление, если идёте допрашивать грубиянов».

Он выставил меня слабаком, чего Елена никогда бы не сделала; она знала, что я могу позаботиться о себе сама. «Элена сказала нам, что ты пойдешь на поиски беглецов, о которых тебе рассказывал твой друг, на Аппиевой дороге». Это было

Елена тонко напомнила мне, что изначально сказал Петро: «Лучше всего днём, когда они все спят среди могил; ты потеряешь их, когда они ночью придут в город рыться в мусоре». Я почувствовал, как мои губы сжались.

«И она не хочет, чтобы ты принёс домой паразитов или кожные заболевания, так что, пожалуйста, после этого сходи в баню. Она оставила тебе масло и стригил».

Теперь я жалел, что не смог сделать это пораньше, чтобы потом заглянуть в будуар Тита Цезаря, когда от меня разит бродяжничеством, и заразить этого императорского плейбоя вшами. «Что-нибудь ещё?» — спросил я Клеменса едким тоном. «Я заказал лошадей», — кротко ответил он. Терпеть не могу лошадей. Если он этого и не знал, то быстро догадался. Мне следовало бы догадаться, что любой план, придуманный исполняющим обязанности центуриона, будет пустой тратой времени. Клеменс счёл разумным выехать из Рима через Остийские ворота, забрать заказанных им лошадей — не лошадей, а ослов; я мог бы ему это сказать, — а затем объехать город на юг. Путь был долгий. К тому же, ленивый, и он занял гораздо больше времени, чем если бы я быстро пересёк его пешком, что я бы и сделал, будучи предоставленным самому себе. Только моя рассеянность, вызванная присутствием Елены у Тита, позволила Клеменсу втянуть меня в эту безумную затею.

Клеменс привёл солдата, который ещё не попадался мне на пути и пока не раздражал меня, Сентия. Я спросил своего старого товарища Лентулла; видимо, по приказу Елены ему пришлось остаться с детьми. Я дважды подумал, прежде чем оставить своих двух драгоценных малышей с самым неуклюжим легионером, каким только мог похвастаться Рим, но Елена обладала даром выбирать неожиданных нянь. Я приказал Лентуллу убрать деревянные мечи, потому что не хотел, чтобы мои крошечные отпрыски превратились в ужасных воинственных типов, над которыми будут смеяться светские поэты: хвастунов, завсегдатаев спортзалов, позор родителей, которые никогда не выйдут замуж. Лентулл лишь сказал: «Ну, они счастливы, и это их не тревожит, Фалькон». Я был им всего лишь отцом. Отвергнутый, я оставил его в покое.

Сентиус был немногословным и немногословным человеком, который смотрел на меня с мрачным подозрением. Я тоже считал его источником проблем. Он был слишком велик для осла и смотрел во все глаза. Он провёл большую часть утра, поедая огромное миндальное пирожное. Тем временем Клеменс продолжал рыться в мешке с семечками и кедровыми орешками, которые он никогда не предлагал мне.

По крайней мере, переживания о жене, детях, маршруте, этих спутниках и о том, что я не позавтракал, не давали мне выйти из себя из-за животного, на котором я должен был ехать. Мне дали свирепого, чесоточного, который постоянно останавливался на месте. Было уже за полдень, когда мы добрались до некрополя Аппиевой дороги. Дома мертвых тянутся от города на несколько миль вдоль древней дороги. Переполненные могилы выстроились вдоль изношенной мощеной дороги к югу между величественными группами зонтичных сосен. Иногда мы видели похороны. После праздника, когда сатурналии и насилие брали свое, кремации устраивались снова. Люди обычно приезжали сюда в праздничные дни, чтобы пировать с умершими предками, но