Время идёт. Дело в том, что он не знал, что Веледу поместили в этот дурацкий «безопасный дом», виллу «Квадруматус» – я надеялся, что Анакрит сам её выбрал. Я рискнул. «Он не связывался с ней…» «Ты этого не знаешь!»

Значит, Анакрит тоже не знал. «Поверь мне на слово. Когда твои нелепые головорезы арестовали его, он пытался помириться с женой». «С женой, — усмехнулся Анакрит, — которая считает, что муж бросает её ради своей лесной любви». «Она ошибается», — легкомысленно ответил я. Наступило молчание.

Анакрит больше не мог терпеть, когда его отрывали от остывающего бульона. Наверное, мама велела ему съесть его побыстрее, пока он ещё вкусный. Пока он уплетал, я ждал.

Время от времени я тыкал мамин нож в доску перед собой. Однажды я поднял его за старую костяную рукоятку и, словно неосознанно, замахнулся на Анакрита.

Пока вопрос об освобождении «Just in us» оставался нерешённым, Шпион решил разозлить меня, обсуждая внешнюю политику. Я отказался играть. В конце концов, он переключился на иностранок. Не обращая внимания на собственную восточную внешность и греческое имя, он обладал типичным для бывших рабов снобизмом: он считал себя настоящим римлянином, но все остальные иностранцы были второсортными захватчиками. Анакрит спросил о Клавдии Руфине; он знал, что она родом из Бетики. Этот глупец, должно быть, занес невинную девушку в какой-то чёрный список. «Почему Камилл Юстин – который, как сказала твоя мать, кажется «прелестным мальчиком» – так одержим иностранками?»

«Я бы не назвал его одержимым. У него совершенно обычная преданность деньгам жены. Довольно распространённое явление. Рим полон богатых провинциалов, а бедным сенаторским семьям нужны полезные союзы. Юстин и Клавдия близки. Она всегда ему нравилась». Они флиртовали. Они хихикали вместе. Он увёл её у брата… «Они оба преданы своему маленькому сыну». «Сначала его очаровала жрица…» «Марс Мститель! Это ты одержим, Анакрит.

Это тоже было совершенно нормально. Веледа была таинственной, прекрасной, могущественной –

И он был очень молодым человеком, неопытным, которому льстил её интерес. Любой из нас был готов броситься на неё, но он был красив и чувствителен, поэтому она выбрала его. Важно то, что, покинув Германию, Камилл Юстин был уверен, что больше никогда её не увидит.

«А почему бы не попробовать? Варваров, я думаю, можно приручить», — вдруг грубо предложил Анакрит. «Во имя Империи, возможно, каждому гражданину стоит держать одного в своём доме». Альбия. Откуда он знал, кто живёт в моём доме? Зачем ему понадобилось это выяснять? На что он намекал или чем угрожал? Я глубоко вздохнул, скрывая это. «Давай к делу, Анакрит».

Мы работаем на одной стороне, чтобы найти Веледу. — Ну и что, Фалько? — Завтра Император заставит тебя выдать пленника. Ты знаешь меня, и я знаю тебя; я говорю тебе как друг: выдай его сейчас. Его отец убережёт его от неприятностей. Или я сам освобожусь под честное слово. Анакрит напрягся. Слабые люди до смешного упрямы. — Он мне нужен. — Зачем? — взревел я. — Он ничего не знает!

«Он мне нужен не поэтому». Моё сердце ёкнуло. «Надеюсь, ты ему не навредил». «Он цел». Губы Шпиона скривились. Теперь он выставил меня грубияном. «Тогда почему?» «Ты и сам мог бы придумать такую схему, Фалько». Елена всегда говорила, что этот идиот хочет быть мной. Эта мысль вызывала у меня отвращение. «Я использую его как ловушку». Наконец-то я заставил его признаться. Мне следовало знать, что его план будет нелепым и неработоспособным. «Выманить Веледу из укрытия: Камилл — моя приманка».

Я вышел из себя. «Если я не могу найти, куда ты его привязал, как она должна это сделать? Ничего не получится! Тебе понадобится его сотрудничество, а её — глупость. Как ты собираешься это провернуть, Анакрит? Привяжи Квинта к столбу на поляне одного, а потом пусть женщина послушает, как он блеет?»

XXII

Я так разозлился, что выбежал из комнаты.

Не было возможности обыскать бесконечные комнаты дворца, но я посетил обе тюрьмы: Туллианум, где содержались под стражей иностранцы, находящиеся под подозрением, и Маммертинские политические ячейки, иногда называемые Лаутумиями.

Анакрит всегда предпочитал последнее. В этой сырой дыре Веледа окажется в день Овации, если мы её поймаем. По разным причинам, о которых я предпочитал не вспоминать, я сам там был не чужаком. Доносчики могут попадать в неприятные ситуации. Опасность работы. Обычно это временно.

В прошлом опасности так часто доставляли мне неприятности, что тюремщик даже вспомнил обо мне. «Я не могу сказать тебе, кто находится в камере, Фалько. Охрана».

Ты знаешь правила». Правила были просты: чтобы подкупить этого праведного государственного служащего, нужно было заплатить больше денег, чем у меня было с собой в тот вечер. «Неужели ты не можешь приписать себе заслуги?

Позвольте мне написать долговую расписку. — Извините, трибун. Меня уже так ловили. Вы не поверите, так называемые уважаемые люди не умеют платить по векселю! — Поскольку мой банкир давно покинул Форум, мне пришлось сдаться. Я пошёл домой. Было уже очень поздно. Когда я ввалился, то услышал тихий гул солдатских голосов: солдаты ждали, чтобы доложить мне о результатах последнего дня поисков. Я знал, что они ничего не найдут. Мы все занимались пустыми делами.

Клеменс и ещё один наблюдали, как я поднимался по лестнице с керамической лампой в руках. Они решили, что я пьян. Мне было всё равно, что они думают. Мне нужно было выпить, но я не собирался подтверждать их мнение, наливая себе выпивку.

Никто из нас не произнес ни слова.

Вся моя семья уже спала. Даже собака, свернувшаяся калачиком в корзинке, едва терпела, когда я её гладил. Она фыркнула и отвернулась, дав мне понять, что я непорядочный посетитель. Ни один из моих детей не пошевелился, когда я заглянул к ним.

Елена Юстина, всегда тревожившаяся, если я возвращался домой так поздно, не спала. Пока я разделся и наскоро умылся, я представил ей вкратце результаты моих бесплодных ночных усилий. Елена сидела в постели, её блестящие волосы рассыпались по плечам, обхватив колени. Она умела слушать. Я пытался продолжать ворчать, отказываясь от соблазна энергичной женщины, которая могла быть удивительно миролюбивой в присутствии тех, кто в стрессе. Её спокойствие меня утомляло. «Я сделал всё, что мог». «Ты всегда делаешь, Маркус». «И этого никогда не бывает достаточно». «Не позорь себя. Ты устал, замёрз и не пообедал…» «А у меня на пальце ноги большой грязный волдырь, который никак не хочет лопнуть». «Хочешь, я смажу его мазью и наложу повязку, дорогая?» «Не суетись. Мне не нужны нежность и забота. Я лучше буду страдать и выглядеть крутым. — Ты идиот, Фалько. Иди в постель и согрейся. — Я

Легла спать, намереваясь согреться по-настоящему. Я уснула. Лежа у неё на руках, я смутно осознавала, что Хелена ещё долго не спала. Она лежала неподвижно, но её ресницы трепетали о мою руку. Хелена думала. Если бы я была менее утомленной, я бы, наверное, догадалась, куда уходят эти беспокойные мысли. Тогда, возможно, я бы тоже забеспокоилась. На следующее утро я застонала и юркнула под одеяло, не просыпаясь. На мгновение мне показалось, что я вернулась в свою старую холостяцкую квартиру в Фаунтин-Корт, где я могла лежать весь день, и никто меня не любил или не любил настолько, чтобы это заметить. Теперь я больше заботилась о себе. Мои привычки были приличными, хотя мне всё ещё нравилось жить противоречиво. А иногда, когда миссия заходила в тупик, а день выдался тяжёлым, я брала перерыв, чтобы прийти в себя. Вот тогда-то и приходили решения.

Смутно я слышал, как Елена просила меня присмотреть за детьми, потому что она уезжала. Ну, я обычно это позволял. Я был либеральным мужем и взял себе целеустремленную, независимую жену. Она сделала меня счастливым. Я смирился с тем, что для того, чтобы женщина была счастлива, нужно время, регулярная аренда кресла с носильщиками и разрешение ходить куда угодно, пока её не арестуют эдилы. Она могла ходить по магазинам, сплетничать с подругами, спорить с матерью, спорить с моей матерью, посещать галереи и публичные библиотеки.