Меня это воодушевило, но эффект был временным. По дороге сюда я рассказал ей суть своих дневных расследований, чтобы она знала, что у меня голова кружится от информации, которую нужно переварить, не говоря уже о наших совместных впечатлениях от заседания совета директоров и зоопарка. Схватив треугольный сырный пирог с проходящего мимо подноса, она скормила его мне. Крошечные кусочки лука застряли в щелях моих зубов. Это даст мне возможность поиграть, если мне станет скучно.

«Пойдем, я узнал, где здесь комната для развлечений. Можешь развалиться на подушках, как Марк Антоний, и задремать, пока кто-нибудь играет нам на лире».

Елена дернула головой; Альбия отбросила стайку поклонников и помчалась за нами. Я была уверена, что слышала, как моя приёмная дочь пробормотала: «Чернослив!»

«Ты говоришь о сливках римской дипломатии, Альбия», — сказал я.

«Не все молодые люди — идиоты», — успокоила ее Елена.

«Нет, я остаюсь оптимистом». Елена научила Альбию искусству говорить прямо и сатирически. «Благодаря тебе я путешествую на большие расстояния и вижу множество стран. Уверен, однажды я встречу единственного в мире человека, у которого есть хоть капля ума. Сегодня я это понял».

«Земля — шар. Надеюсь только, что тот единственный человек с мозгами не свалился с другой стороны, пока я смотрю», — пробормотала Альбия, поглаживая поднос с миндальными конфетами.

«Ты сделала ее такой», — проворчал я Елене.

«Нет, это сделали мужчины, которых она знает».

«Ваши взгляды столь же уничтожающие».

«Возможно, но я считаю, что моя роль как матери — прививать детям справедливость и надежду. В любом случае, — прекрасные тёмные глаза Елены блестели отблесками множества огней на огромном канделябре, — я знаю, что мужчины могут быть добрыми, умными и честными».

Я знаю тебя, дорогая.

Вы могли бы рассчитывать на то, что дворец Птолемея будет иметь длинные, широкие, на первый взгляд пустынные коридоры с красивыми статуями на огромных постаментах и с блестящими полами, по которым можно было подняться.

гоняются за женщинами, скользя вдоль них и резвясь с радостными визгами.

«Наверное, за нами шпионит хитрый евнух!» — прошептала Елена, подъезжая.

«Жреческий заговорщик, который обрекает нас на мучительную смерть, чтобы удовлетворить требования своего вороньего бога!» Альбия, должно быть, читала те же мифы. Сегодня вечером она прекрасно проводила время и порхала вокруг нас, словно легкомысленная бабочка.

Появилось еще несколько сопровождающих, поэтому мы все замедлили шаг, чтобы идти более спокойно; я торжественно положил правую руку Елены на свою, словно мы были парой забинтованных трупов, отправляющихся в египетский подземный мир.

«Чушь, Альбия. Твой заговорщик — тот человек, который прячется у дома дяди Фульвия и вечно пытается указать нам путь к пирамидам».

Женщины захихикали, а потом Альбия стала серьезной.

«Он следил за вами и Еленой Юстиной, когда вы сегодня утром пошли в Мусейон», — сказала она мне с лёгкой тревогой. Я учила её, что моя работа может быть опасна, и она должна сообщать о любых подозрительных вещах.

«Дядя Фульвий называет его Катутис». Я ни разу не видел, чтобы он следил за нами.

Видимо, мы потеряли его по дороге. Я крепко обнял обеих девочек, чтобы успокоить их.

Мы позволили нанятым организаторам вечеринок руководить нами, которые прогнали нас в большой зал, где для нашего развлечения должны были состояться музыка, танцы и акробатические номера. Полуголые нубийцы, размахивающие веерами из страусиных перьев, подтверждали банальный вкус нынешнего префекта. К счастью, вина было ещё больше; к тому времени я был готов выпить всё, что попадётся под руку из кубка.

Большая группа экспортеров александрийского стекла прибыла раньше нас и расположилась на лучших местах.

Однако они были совершенно дружелюбны и с радостью согласились подвинуться ради беременной женщины и возбудимой молодой девушки; даже мне дали заглянуть, потому что они приняли меня за раба-эскорта Елены и Альбии. Они говорили на своём языке, но…

Мы обменялись приветствиями по-гречески, кивками и улыбками, время от времени передавая друг другу миски с лакомствами. Менее доступными оказались две нарядные женщины в таких дорогих нарядах, что им приходилось постоянно поправлять юбки и браслеты на случай, если кто-то пропустил их ценники. Они всё время сплетничали друг с другом и ни с кем больше не разговаривали. Возможно, одна из них была женой префекта, а может, они просто принадлежали к тому крошечному высшему слою общества Александрии, где жили оседлые римляне. Сенатами они заниматься не могли, но были весьма богаты и неисправимо снобистски настроены. За исключением приезжих торговцев, все остальные были нижестоящими, либо греками, либо евреями – людьми с достаточными деньгами и положением, чтобы стать римскими гражданами (им приходилось называть себя александрийцами). Само собой, я не видел ни одного коренного египтянина, который бы трудился на полезных работах и прочно обосновался на дне социальной лестницы.

Обе женщины холодно посмотрели на Елену Юстину. Они были совершенно откровенны, описывая каждую деталь её шёлкового платья с глубоким вышитым подолом, то, как она драпировала свой блестящий палантин, её золотое филигранное ожерелье с подвесками из восточного жемчуга, золотую сетку, которой она пыталась уложить свои тонкие, развевающиеся тёмные волосы. Она позволила им разглядывать её, бормоча себе под нос: «Правильная одежда, правильные украшения – у меня всё хорошо – но нет; отчаянная ошибка! Видите, как угасает их интерес… Марк Дидий, это никуда не годится. Ваша щедрость должна стать гораздо более эластичной – мне придётся путешествовать с парикмахером».

«Ты выглядишь очаровательно».

«Нет, дорогая, я проклят. Не те волосы!»

Альбия присоединилась к ним, воскликнув, что никто в приличном александрийском обществе теперь не пригласит их на поэтический вечер или на утренний мятный чай. Нам стало стыдно; нам нужно немедленно идти домой... Меня это вполне устраивало. К сожалению, она лишь затягивала шутку. К тому же, заиграла музыка. Пока нас не спас антракт, мы не могли уйти.

Прибывало всё больше людей, увеличивая толпу. Среди них были Фульвий и Кассий, которые торжественно махали нам через всю комнату. Должно быть, они подружились с лакеем, потому что им услужливо положили на пышные подушки из дорогих на вид тканей, а перед ними поставили небольшой деревянный столик с ножками сатира. После этого появились напитки в изящных чашках с блюдцами, украшенными орехами, которые расставлялись с изяществом жестов. Мой дядя и его партнёр вежливо ковыряли блюдца. Казалось, они постоянно наслаждались таким вниманием. Каждые несколько мгновений блюдца убирали и заменяли полными. Однажды Кассий с улыбкой отказался от подлива и жестом попросил подать мне маленькое блюдо.

Нам дали еще вина, и оно, как нам показалось, было лучшего качества.

Все остальные с завистью смотрели на такое особое отношение.

Музыка была терпимой. Жонглёры жонглировали почти без ошибок. В комнате стало жарко. Мои веки слипались. Альбия ёрзала. Даже на лице Елены застыло выражение глубокого интереса, которое означало, что она начинает беспокоиться.

Один из экспортёров стекла наклонился и с энтузиазмом воскликнул: «Особенные танцы!» С горящими глазами он кивнул в сторону занавешенной арки, сквозь которую транслировались различные номера, чтобы развлечь нас. Неужели даже в этой самой отдалённой точке Средиземноморья мы найдём вездесущих испанских девушек? Неужели изысканные александрийцы…

нравиться

их

изнурительный

возня

с

бубны, даже при том, что у них была возможность искриться сирийскими флейтистами, которые могли свистеть и волнообразно издавать звуки одновременно?

Мой отец протиснулся через главный вход, огляделся вокруг, словно это место было его хозяином, а затем присоединился к Фульвию.

Заметив наше присутствие, он указал на арку и гордо ткнул большим пальцем в свою тунику, как будто все, что должно было произойти, было его ответственностью.