«Боюсь, что так. Но я бы предпочёл сообщить эту новость непосредственно вашей госпоже. Или, может быть, её министру, Ганимеду...»

Едва я произнес это имя, как в комнату вошёл ещё кто-то другой. За плечом дамы я увидел царевну Арсиною, выходящую к нам через дверь.

«Ганимед!» — кричала она. «Ганимед, кто это у двери? Чего им нужно?»

Я уставился на фрейлину. Я моргнул. В одно мгновение иллюзия, созданная моими собственными догадками, растаяла. Я посмотрел на костлявые руки; кожа была мягкой и никогда не знала физического труда, но это были не женские руки. Я взглянул на шею и заметил характерную шишку, похожую на маленькое яблоко. Я взглянул на простое, морщинистое лицо и подумал, как я мог ошибиться. Дама была не дамой. Передо мной стоял Ганимед, евнух.

В конце концов, Арсиное не позволялось иметь прислугу. Она и её министр были единственными обитателями покоев. Неудивительно, что принцесса была одета так просто, ведь одевать её было некому. Её длинное, лоснящееся платье было ненамного изысканнее, чем то, что носил Ганимед. Не имея никого, кто мог бы вымыть и уложить её волосы, она спрятала их под полосатым головным убором-немесом из жёсткой ткани, который закрывал лоб и свисал по бокам, обрамляя её пухлое круглое лицо. Невысокая и пышнотелая, как и её сестра, Арсиноя располнела в плену.

Ганимед тоже не выглядел голодным. Выпирающий живот нарушал стройность его одеяния. Если не считать нервного блеска в глазах, они выглядели как двое скучающих гостей, которым только и оставалось, что есть весь день.

Возможно, поскольку ни один из них не был настоящим воином, не сочли нужным доводить их пытками и голодом до состояния, близкого к полному изнеможению. Или, возможно, отсутствие жестокого обращения объяснялось их полом.

Ни одна принцесса до этого не была выставлена напоказ в Риме, и я не думаю, что когда-либо евнух участвовал в триумфе. Организатор триумфа (возможно, сам Цезарь) мог изначально счесть их обоих достаточно немужественными, так что не счёл нужным подвергнуть их дальнейшему унижению, чтобы выставить на позор и презрение римского народа.

«Ганимед, кто эти люди?» Арсиноя подошла к гораздо более высокому евнуху и пристально посмотрела на меня.

Ганимед осторожно вытер слезу с одного глаза, стараясь не размазать сурьму. «Друзья Иеронима», — прошептал он дрожащим от волнения голосом.

«Дорогой Иеронимус!»

«Меня зовут Гордиан. Моего сына, который не говорит, зовут Рупа», — сказал я.

«Ваше Величество», — добавил я и даже слегка поклонился, подтолкнув Рупу локтем, чтобы она сделала то же самое.

Я видел, что она оценила этот жест, пусть даже и формальный. «Вы можете

будьте последними смертными на земле, кто назовет меня так и отдаст мне дань уважения поклоном,"

мечтательно сказала она.

«Неправда, Ваше Величество, — сказал Ганимед, сдерживая слёзы. — Я буду обращаться к вам по вашему титулу и преклоняться перед вами до самого конца».

«Конечно, Ганимед, — сказала принцесса. — Не считая тебя, конечно. А что там с Иеронимом?»

«Мне очень жаль сообщать вам, что он умер».

Она вздохнула. «Как?»

«Его убили, зарезали».

"Когда?"

«Пять ночей назад на Палатинском холме».

Она покачала головой. «Неужели нет конца злу этого мира?

Бедный Иеронимус».

Я решил, что её полнота не так уж и некрасива. Она была красивее старшей сестры, а мягкие черты лица мешали представить её хищным крокодилом. Позади себя я слышал плач Ганимеда.

«Я знаю, что Иерониму удалось навестить вас здесь, Ваше Величество, не один раз».

«Да, он был одним из немногих посетителей, которых мы принимали, не считая наших тюремщиков. Он сначала прислал сообщение, объяснив, откуда он и кто он, и сказав, что ему любопытно познакомиться со мной. Любопытство было взаимным».

«Как же так, Ваше Величество?»

Она подошла к балкону и поднялась на парапет. Я последовал за ней на почтительном расстоянии. «Массилия и Александрия были основаны греками близ устья великой реки», — сказала она. «Обе стали центрами культуры, образования и торговли. Александрия, конечно, гораздо более крупный город, но Массилия старше. Иеронима избрали козлом отпущения для Массилии, жертвой, которая должна была искупить страдания, которые иначе могли бы поглотить весь город, — страдания, причинённые Цезарем. Разве я не козёл отпущения Александрии? Пришёл Цезарь. Цезарь навязал нам свою волю грубой силой. Город сдался. И теперь нужна жертва, которую можно было бы предъявить кровожадному народу Рима. Я и есть эта жертва».

Она посмотрела на город внизу. «Подлое место! Подлые люди! И подумать только, что Птолемея выставили перед ними, как преступника, и казнили, как собаку. Боги ответят за многое, когда я присоединюсь к ним в Элизиуме!»

Она обернулась и пронзила меня тлеющим взглядом. Она казалась гораздо старше своих девятнадцати лет и производила впечатление человека, превосходящего её размеры. «Но Иеронимус ускользнул от Судьбы. Он был тем самым козлом отпущения, которому удалось сбежать! Мы надеялись, что часть его удачи перейдёт и к нам».

— а, Ганимед? Увы, его удача, должно быть, на чём-то отразилась, если его убили, как вы говорите. Насколько хорошо вы его знали?

Я кратко рассказал о своих отношениях с Иеронимом и объяснил причину своего визита. «После его смерти я читал его личные документы. Он очень тепло отзывался о вас». По правде говоря, об Арсиное он написал очень мало.

И всё же он навещал её не раз. Зачем же он вернулся, если не было ничего интересного, о чём можно было бы рассказать? Иероним даже не упомянул Ганимеда, что казалось странным, учитывая явную увлечённость евнуха.

Неужели Иероним был настолько смущён вниманием Ганимеда, что умолчал о нём, даже в своём личном дневнике? Думаю, нет. Иеронима было нелегко смутить, и его было нелегко заставить замолчать. Если бы он счёл увлечение евнуха абсурдным, он бы так и сказал; не в его стиле было упускать возможность высмеять кого-то. Но это был не тот случай.

Это оставило любопытную возможность: влечение было взаимным. Я был склонен считать Иеронима сластолюбцем, падким на красивых юношей и девушек; именно такие удовольствия ему предлагали, когда он был изнеженным Козлом отпущения. Некрасивый Ганимед вряд ли казался подходящим объектом его страстей. Но нет ничего более непредсказуемого, чем влечение одного смертного к другому.

Что я знал о самых тайных желаниях Иеронима, да и вообще о Ганимеде? Несомненно, евнух скрывал больше, чем казалось на первый взгляд, подумал я, и поморщился от едкого каламбура, который Иероним мог бы извлечь из этого замечания. Ганимед достиг власти при одном из самых конкурентоспособных королевских дворов мира, среди самой изысканной и утонченной обстановки, какую только можно себе представить. Его учёность и остроумие сослужили ему хорошую службу; он прожил жизнь, которую должен был прожить Иероним, если бы Фортуна не отвернулась от него в юности. Затем Фортуна отвернулась от Ганимеда, в то время как Иероним, казалось, жил безмятежно. Каждый из них был словно зеркальным отражением другого.

Может ли это быть причиной взаимного притяжения?

Если Иеронимус действительно испытывал влечение к евнуху, то, пожалуй, неудивительно, что в его бумагах об этом не упоминалось. Он бы не сказал Кальпурнии, считая это не её делом, и я подозревал, что он не стал бы высказывать подобные чувства в своём личном дневнике, который был скорее хранилищем язвительных замечаний и остроумной игры слов, чем искренних признаний.

Я повернулся к плачущему Ганимеду. Я долго и пристально смотрел в его сверкающие глаза и понял, что моё предположение верно. Иероним, Иеронимус! Ты никогда не перестанешь меня удивлять? Даже в смерти ты бросаешь новые головоломки.

Знала ли Арсиноя? Позволила ли она им двоим побыть наедине, когда приходил Иероним? Его визиты не могли длиться долго; стража бы не позволила. Возможно, близость Козла отпущения и