«Прошу тебя, Гордиан, останься ненадолго. Я разделил твою скорбь по потере одного друга; теперь ты можешь разделить мою радость воссоединения с другим. Клянусь Геркулесом, Брут не только ещё дышит — чудо! — но и Цезарь назначил его наместником Цизальпинской Галлии. Ты ведь знаешь Брута, не так ли?»

«Только по имени», — сказал я. «Не думаю, что наши пути когда-либо пересекались».

Цицерон задумчиво кивнул. «Я всегда предполагал, что ты знаешь всех, но это неправда, не так ли? Ты ведь никогда не был связан с Катоном и его окружением, не так ли? Ты всегда был слишком занят тем, что приносил и находил для Помпея или Цезаря. Ну что ж, тогда ты должен остаться, чтобы я мог вас представить».

Брут вошёл в комнату. Его туника и обувь всё ещё были покрыты дорожной пылью. Он и Цицерон поприветствовали друг друга и обнялись. Мы с Рупой встали, Цицерон представил нас, затем мы все сели. Брут умылся в тазике с водой, который держал раб, а затем с энтузиазмом принял чашу вина.

Это был красивый мужчина с длинным лицом и проницательными глазами, которому не было и сорока лет. На протяжении всей взрослой жизни Брута семейные связи и политические пристрастия неоднократно сталкивали его с Цезарем. Брут был протеже своего дяди Катона, сторонника самой консервативной клики и одного из самых непримиримых врагов Цезаря. Когда разразилась гражданская война, Брут без колебаний встал на сторону Помпея. Но накануне битвы при Фарсале Цезарь прямо приказал своим офицерам пощадить Брута и взять его живым. После битвы он не только простил Брута, но и принял его в свою свиту в качестве почётного спутника.

Почему Цезарь проявил такую особую благосклонность к Бруту? В течение многих лет овдовевшая мать Брута, Сервилия, поддерживала с Цезарем бурную любовную связь (несмотря на смущение своего брата Катона). Брут был ещё ребёнком, когда начался этот роман, и достиг совершеннолетия, когда Цезарь постоянно приходил и уходил из дома. Связь, возникшая между Цезарем и Брутом, пережила постепенное охлаждение страсти Цезаря к Сервилии, а также их политические разногласия.

Когда Цезарь отправился в Африку, чтобы разобраться с последними непокорными выжившими из Фарсала, включая Катона, он отправил Брута в противоположном направлении.

Назначение наместником Цизальпинской Галлии не только вознаградило Брута, но и позволило ему покинуть Рим и уйти с фронта. Цезарь вряд ли мог ожидать, что Брут будет присутствовать при убийстве его любимого дяди.

У Цезаря не было сына, если только он не намеревался признать ребенка Клеопатры.

Возможно, он считал Брута своим приёмным сыном. Возможно, как предполагали некоторые, он даже намеревался сделать Брута своим наследником.

«Как прошло путешествие?» — спросил Цицерон.

«Долгий, жаркий и пыльный! Спасибо, что спросили, и спасибо за вино. Очень мило с вашей стороны». Даже в непринуждённой беседе Брут говорил с отрывистым, интеллигентным акцентом. Его семья утверждала, что является потомком знаменитого Брута, возглавившего восстание против царя Тарквиния Гордого и основавшего республику. Я поймал себя на том, что сравниваю его с Антонием, который был ничуть не менее аристократичен, но казался гораздо менее вычурным.

«Ну, как обстоят дела в глубинке?» — спросил Цицерон.

Брут фыркнул. «Цизальпинская Галлия — это практически Италия, знаешь ли. Рубикон — это не Стикс. У нас есть зачатки цивилизации: книги, бордели и гарум. На быстром коне до Рима всего несколько дней пути».

«Ты успел как раз к триумфу».

Да, к лучшему или к худшему. Цезарь не требовал моего присутствия, но в последнем письме он достаточно ясно выразил своё желание. Полагаю, я не буду против посмотреть, как он будет демонстрировать добычу Египта, Азии и далее Галлии, но если он использует африканский триумф, чтобы ликовать по поводу своей победы над дядей Катоном, я не уверен, что смогу это переварить. О боже, неужели я только что произнес ужасную шутку?

Брут криво улыбнулся. В Африке, после сокрушительного поражения, Катон первым делом попытался покончить с собой, вспоров себе живот.

«Насколько я понимаю», — сказал Цицерон, — «что африканский триумф будет в первую очередь отмечать победу римского оружия над царем Нумидии Юбой».

«Кто пал, сражаясь за правое дело вместе с дядей Катоном», — вздохнул Брут. «Что бы мы ни говорили о Цезаре, старик выиграл войну честно и справедливо, не так ли? И счёл нужным позволить нам с тобой не терять самообладания, а, Цицерон? А ты, Гордиан? Ты ведь не военный, верно?»

«У Гордиана есть сын, который уже довольно давно служит Цезарю, — сказал Цицерон. — Возможно, вы слышали о нём: Метон Гордиан».

«Яйца Нумы, не тот ли парень, что написал мемуары для Цезаря?»

«Да, мой сын записал текст под диктовку Цезаря», — сказал я.

Брут фыркнул. «Диктовка, да? Цезаря, наверное, даже не было в палатке, пока твой сын что-то писал. Отдай должное, старик.

Всем известно, что эти мемуары были написаны тенью. И, клянусь Аидом, они определённо выполнили свою работу! Судя по мемуарам, у бедных галлов не было ни шанса. Вот это история, сплошная кровь, гром и битьё в грудь римского воина. Подняли престиж Цезаря в глазах простого народа, да? Сделали его непобедимым. Напугали Катона до смерти, скажу я вам. «Не хотел бы…»

«Выступить против этого кровожадного безумца», — промолвил мой обречённый дядя. Ну и чёрт меня побери! Отец великого Цезаря, призрак, сидит прямо здесь. Вот это литературное собрание, не правда ли? Цицерон написал свою последнюю книгу специально для меня, вы знали? Он присылал мне главы. «История знаменитых ораторов», посвящённая вашему покорному слуге. Восхваляет мёртвое искусство, полагаю. Кому нужны ораторы, когда суды закрыты, а Сенат — лишь тень? Тем не менее, моё имя будет увековечено на странице посвящения великого произведения Цицерона».

Цицерон улыбнулся. «Я не сомневаюсь, что ты достигнешь бессмертия своими собственными делами, Брут».

«Правда? Не понимаю, как. Сомневаюсь, что через сто лет кто-нибудь вспомнит, кто был наместником Цизальпинской Галлии в год четырёхкратного триумфа Цезаря».

«Ты ещё молод, Брут. А Цезарь…» Цицерон взглянул на меня, а затем снова на Брута. «Цезарь не будет жить вечно».

«Ах да, а что будет после Цезаря?» — сказал Брут. «Люди уже строят предположения на эту тему. Что это тебе говорит? Мы начали думать так же, как люди, живущие при царе. Мы не беспокоимся о следующих выборах, о том, кто может быть изгнан за коррупцию, или о том, как удержаться на плаву. Мы гадаем: „Сколько проживёт старик и кто станет его наследником?“ Стыдно!» Брут опрокинул вино и протянул чашу рабу, чтобы тот наполнил её.

Вино, смягчив дорожную усталость, развязало ему язык. Он повернулся к Рупе и улыбнулся. «Это мой предок, тоже Брут, основал эту маленькую штуковину, которую мы называем республикой. Знаешь, дружище?»

Он помолчал, словно ожидая ответа Рупы, хотя ему сказали, когда его представили, что Рупа нема. «Республика — это слово, образованное от двух прекрасных старых слов, res и publica: народное государство. Полагаю, вы его согражданин, ведь вы — усыновлённый сын Гордиана?»

«Совершенно верно», — сказал я.

«Где ты родился, дружище? Держу пари, в каком-нибудь экзотическом месте».

«Рупа — сарматка».

«В самом деле, ты пришёл с самого края земли, с гор, где восходит солнце! Как там у Энния? Ты знаешь, Цицерон, его эпитафию Сципиону?»

Цицерон возвысил голос до звучного оратора: «Солнце, восходящее над восточными болотами Меотийского озера, не освещает никого, кто был бы равен мне в делах!» Его не огорчала болтливость друга, напротив, он, казалось, был так же пьян, как Брут. Это был не тот Цицерон, которого я знал.

«Верно», — сказал Брут. «А ты, здоровяк-сармат, ты, должно быть, действительно видел Меотийское озеро, хотя, держу пари, понятия не имеешь, кто такой Сципион. Неважно! В этом-то и суть. Какая замечательная штука эта республика, а? Она растёт и растёт, охватывая весь мир, от