— В нем слишком много букв, чтобы я могла их записать, но звучит как Олень-Семь, — осторожно сказала она.

Что-то в этом человеке говорило о том, что он не дружил с Лесной Лигой По Удалению Сердец. То, как они оба побледнели при упоминании этого имени, подтвердило это. Мальчик посмотрел на мужчину, и тот обнял сына за плечи.

— Окей, я помогу вам вернуться домой, — сказала Паскуа, сама не веря своим словам, когда услышала, как они слетают с ее губ.

Она посмотрела на горы, на высокий вулкан с белой вершиной на западе. Н

ад ним, казалось, маячило перед ее мысленным взором лицо

— Последнее, что нужно Джакано, — сказал он, когда они виделись в последний раз, и его глаза мертвой рыбы взвешивали ее, как кусок мяса, — это долбаная совесть.

На следующий день она улетела в Центральную Америку, потерявшись здесь и не надеясь больше увидеть свой дом. Там она поняла, что свободна.

Джеймс снова и снова прокручивал в голове историю этой женщины. Когда он услышал ее голос ночью, то на мгновение испугался, что это какой-то подвох. Затем она объяснила свое присутствие.

— …Олень-Семь…

Он резко повернул голову, и ему стало больно, и он почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Пауло взял его за руку и крепко сжал, и ему стало стыдно за свой страх. Для детей Долины Олень-Семь был Бабой Ягой.

— Ты уверена, что его звали Олень-Семь?

— Да. — ее голос звучал осторожно, как будто она боялась, что они могут быть его союзниками. — А что?

Он сказал ей, а потом настоял на том, чтобы они двинулись с места. В нем горело острое желание предупредить свой народ.

У Оленя-Семь была очень старая обида. Да и не нужен был ему никакой повод.

Паскуа так хотелось пить, что она даже не думала, что сможет заплакать. И она так устала, что ей хотелось заплакать. Они шли, вернее, спотыкались, весь день, и солнце уже начало садиться. Боже, я и представить себе не могла, что тропинка может быть роскошью. Только за то, чтобы иметь возможность пройти пять шагов, не споткнувшись, подумала она, подавляя стон, я бы заплатила. И как могло случиться, что в стране с таким количеством осадков не было родников или рек?

— Потому что мы держимся у горных хребтов, — сказал Джеймс.

Она вздрогнула, осознав, что произнесла последнюю мысль вслух. Должно быть, я вымотана сильнее, чем думала.

— Остановись, — тихо сказал Джеймс, поднимая руки.

Паскуа оглянулась на него; по тому, как он держал голову, было ясно, что он что-то услышал. Она огляделась, напрягая слух. Все, что она могла видеть, — это сосны, поросшие кустарником выше на склонах; ниже по склону росли тропические дубы, и доносился мучительный звук льющейся воды. Пот высыхал на ее лице и теле, а остальное давало ей понять, что, хотя солнце палило вовсю, температура воздуха была не выше семидесяти[9]. Ветер шелестел в кронах деревьев, прохладный и пахнущий свежестью. Она отогнала от себя мысли о боли в ногах и пересохшем, как бумага, языке. Наконец она услышала слабое тявканье.

— Койдоги[10]? — спросила она.

Его губы сжались в тонкую линию, и он покачал головой, затем поморщился. Он провел рукой по лбу.

— Голоса, — сказал он очень тихо.

В этот момент легкий ветерок донес до нее смех, и она застыла. Она перевела взгляд на Пауло, но выражение его лица было таким же, как и весь день, испуганным и решительным.

— Нам лучше продолжать двигаться, — сказала она.

Джеймс покачал головой и снова поморщился.

— Может, ты просто скажешь что-нибудь и перестанешь вертеть головой по сторонам? — нетерпеливо спросила она. — Может двинемся дальше?

— Это могут быть люди из долины, — сказал он. — В таком случае мы должны предупредить их. Возможно, они даже ищут меня… и Пауло, — добавил он.

— В таком случае нам следует избегать их, потому что они производят достаточно шума, чтобы привлечь сюда всю веселую кавалькаду Оленя-Семь. Или это может быть ловушка.

— Тогда нам лучше выяснить, — сказал Джеймс. — У них может быть вода… — он позволил этой мысли повиснуть в воздухе.

Если бы она не была так измучена жаждой, Паскуа, возможно, улыбнулась бы. Этот мужик — манипулятор, подумала она. Неуклюже, но когда у тебя есть правильный крючок, не обязательно быть артистом. Она облизнула пересохшие губы, и Пауло повторил ее движение.

— Окей, — сказала она. — Пошли.

Чем ближе они подходили, тем очевиднее становилось, что здесь идет какой-то нездоровый праздник. Звуки эхом отражались от дубов, проникая сквозь завесу из свисающих виноградных лоз. Визг и смех перемежались разговорами и криками; колибри пролетела над ее головой и зависла над цветком в жестоком забытьи. Паскуа схватила Джеймса за руку.

— Это не твои друзья, — настойчиво прошептала она. — Мы должны убираться отсюда!

— Мне нужно знать, — сказал Джеймс и двинулся вперед.

— Нет, не нужно, — настаивала она. — Если ты хочешь знать, что происходит, я могу тебе рассказать. Они убивают людей! Понятно? И они с радостью убьют и нас тоже. Теперь, когда ты это знаешь, мы можем идти?

Она дернула его за руку, но он воспротивился.

— Нам нужно знать, сколько их там и как они вооружены, — настаивал он.

— Это я тоже могу вам рассказать, — огрызнулась Паскуа. — Я была их пленником, помните. Их пятнадцать, и у них, как и у тебя, М-35, а также обсидиановые мечи и ножи. Пойдем.

— Нет, — неожиданно сказал Пауло. Он взял отца за руку. — Там наши друзья. Может быть, мы сможем им помочь.

— Помогальщики… — пискнула Паскуа, но уже им в спину. Мгновение она стояла неподвижно, наполовину желая направиться в долину и деревню, наполовину — последовать за ними.

— Черт, — пробормотала она и направилась за ними. Если они все-таки вернутся в деревню, я не завоюю ничьих сердец за то, что бросила их здесь.

Прямо сейчас ей нужны были друзья… А этих двоих нельзя было отпускать одних.

С пронзительным лающим криком Рыцарь-ягуар опустил мяч на заостренный кол, воткнутый в землю.

Это не мяч! Подумал Пауло и поперхнулся. Это была голова, все еще скрытая шлемом.

Кол был окружен мертвыми телами ополченцев Какастлы. Рыцари-ягуары, торжествуя победу, исполнили небольшой импровизированный танец вокруг кучи, затем, прыгая и гарцуя, направились к УНВ и один за другим забрались внутрь. Один из них стоял сзади, размахивая своей М-35 и с энтузиазмом пританцовывая, пока УНВ не завелся, и он не упал на колени своих смеющихся товарищей.

— Что происходит? — выдавил Джеймс с мрачным лицом.

— Я предполагаю, что этот УНВ принадлежит вашей деревне, — начала Паскуа.

— Они мертвы, — почти кричал Пауло, по его щекам текли слезы. — Они все мертвы!

Джеймс притянул сына к себе и провел свободной рукой по волосам мальчика.

— Тише, сынок. Тебя могут услышать.

— Они все мертвы, — настаивал Пауло. Затем он шмыгнул носом и потер его. — Те люди уехали на УНВ. Здесь нет никого, кроме нас. Папа, — продолжал он тихим голосом, — они отрубили кому-то голову.

Джеймс опустил голову. — Кому, сынок?

— Я не знаю, на нем все еще шлем.

Джеймс напрягся. — Мы должны забрать этот шлем, — сказал он. — Тогда мы сможем предупредить остальных.

— Очень благородно с твоей стороны, — протянула Паскуа, зная, что не она будет возвращать шлем. — Но, как вы уже предположили, они, возможно, оставили наблюдателей.

— Зачем следить за мертвыми? — Пауло усмехнулся, уязвленный ее тоном.

— Чтобы посмотреть, не подойдет ли кто за ними, — ответил Паскуа сквозь стиснутые зубы. — Они знают, что рано или поздно кто-нибудь придет их искать. Иначе зачем делать из убийства такое большое представление?

— Чтобы запугать нас, — предположил Джеймс, затем вздохнул. — Нам все еще нужен этот шлем, — твердо сказал он. Мы не можем полагаться на удачу, какой бы она ни была.