Передо мной, по всей видимости, очень редкая брошюра, написанная Максимом Литвиновым в 1918 году и освещающая события русской революции. В ней не упоминается Сталин, но высоко оцениваются Троцкий, Зиновьев, Каменев и другие. Как могут отнестись к подобному сочинению честные коммунисты? В лучшем случае, отдельные мракобесы заявят, что это нежелательный документ и его следует запретить. Если же по тем или иным причинам было бы решено опубликовать искаженную версию брошюры, которая после внесенных правок очерняла бы Троцкого и содержала ссылки на Сталина, то ни один верный принципам партии коммунист не осмелился бы протестовать. В последние годы уже публиковались подделки, почти столь же грубые, как эта. Однако важен даже не сам факт их появления. Примечательно, что, узнав о подобной практике, левая интеллигенция никак не реагирует. Зато неопровержимыми считаются следующие доводы: говорить правду в данный исторический момент «неуместно» или ее обнародование «сыграет на руку» определенным политическим силам. При этом мало кого беспокоит перспектива того, что ложь, которой они потворствуют, в конечном итоге может из газет попасть в учебники истории.

Организованная ложь, практикуемая тоталитарными государствами, вовсе не является, как это иногда утверждают, временным средством, наподобие дезинформации в военное время. Она выступает органической, неотъемлемой частью тоталитаризма, которая продолжит существовать даже после того, как отпадет необходимость в концентрационных лагерях и тайной полиции. Среди мыслящих коммунистов распространена не афишируемая легенда о том, что, хотя сейчас советское правительство и вынуждено прибегать к таким методам, как пропитанная ложью пропаганда, сфабрикованные судебные процессы и т. п., оно исподволь фиксирует подлинные факты и когда-нибудь в будущем предаст их гласности. Как мне представляется, мы можем быть совершенно уверены в том, что это не так. Менталитет, определяющий подобные действия, свойственен скорее либеральному историку, убежденному в том, что прошлое нельзя изменить, а достоверность сведений об исторических событиях – это нечто само собой разумеющееся.

С тоталитарной точки зрения, историю следует скорее создавать, чем изучать. Тоталитарное государство, по существу, является теократией, и его правящая каста ради незыблемости своего положения должна считаться непогрешимой. Однако, поскольку никто не безупречен, часто возникает необходимость изменить прошлое и доказать, что той или иной ошибки не было допущено или те или иные воображаемые победы действительно имели место. С другой стороны, любая значимая корректировка политического курса требует соответствующего изменения доктрины и переоценки деятельности видных исторических личностей. Подобное происходит повсеместно, но в обществе, где на каждом конкретном этапе разрешено только одно-единственное мнение, это неизбежно ведет к откровенной фальсификации истории.

Тоталитаризм нуждается в постоянном перекраивании прошлого, и в долгосрочной перспективе, скорее всего, потребует отказаться от веры в само существование объективной истины. Наши собственные сторонники тоталитаризма обычно склонны утверждать, что, поскольку абсолютная истина недостижима, то большая ложь ничем не хуже маленькой. Они подчеркивают, что все исторические свидетельства носят предвзятый характер и неточны. По их мнению, полагаться на свои органы чувств – это просто вульгарное мещанство, ибо современная физика доказала, что воспринимаемое нами как объективная действительность является лишь иллюзией.

Тоталитарное общество, сумевшее надолго утвердиться, судя по всему, создало бы шизофренический образ мышления, при котором законы здравого смысла действовали бы в повседневной жизни и в отдельных точных науках, но запросто игнорировались бы политиками, историками и социологами. Уже имеется масса людей, считающих возмутительной фальсификацию научных трудов, но наряду с этим не видящих ничего криминального в искажении исторических фактов. Именно в точке пересечения литературы и политики тоталитаризм оказывает наибольшее давление на интеллигенцию. В отношении точных наук такой угрозы сейчас нет. Это отчасти объясняет тот факт, что во всех странах ученым легче, чем писателям, поддерживать свои правительства и отказываться от критики их требований.

Чтобы не отклоняться от заданной темы, повторю сказанное в самом начале: в Англии непосредственными противниками правды – а следовательно, и свободы мысли – являются владельцы средств массовой информации, киномагнаты и бюрократы. Однако в долгосрочной перспективе ослабление стремления к свободе мысли у самой интеллигенции грозит стать наиболее опасным симптомом. Может показаться, что я постоянно рассуждаю о влиянии цензуры не на литературу в целом, а лишь на одну область политической журналистики. Допустим, Советская Россия представляет собой своего рода запретную зону для британской прессы. Предположим, такие вопросы, как Польша, гражданская война в Испании, советско-германский пакт и тому подобное, не подлежат серьезному обсуждению и, если уж вы обладаете информацией, противоречащей общепринятому мнению, от вас ожидают либо ее искажения, либо сокрытия. Если все так и есть, то при чем тут литература в широком смысле слова? Ведь не каждый писатель – это политик, и не обязательно каждая книга – это прямой «репортаж». Разве даже при самой жесткой диктатуре отдельно взятый автор не способен сохранить внутреннюю свободу и изложить или завуалировать свои идеи, противоречащие общепринятым, таким образом, чтобы власти – которые, как правило, всегда слишком недалеки – не распознали их? В любом случае если уж писатель согласен с господствующей точкой зрения, то почему это должно непременно его сковывать? Разве литература или другие виды искусства не расцветают наиболее ярко в обществе, где отсутствуют серьезные конфликты мнений и резкое расхождение во взглядах между художником и его аудиторией? И следует ли предполагать, что каждый писатель – это бунтарь или, по крайней мере, исключительная личность?

Всякий раз, когда кто-либо пытается защитить свободу мысли от притязаний тоталитаризма, он неизбежно сталкивается с этими аргументами. В их основе – абсолютное непонимание того, что такое литература и как (или, скорее, почему) она возникает. Они исходят из того, что писатель – это либо шут, либо продажный халтурщик, способный с легкостью переключаться с одного пропагандистского вектора на другой, как шарманщик, меняющий мелодии. Но в конце концов, зачем вообще пишутся книги? Если не брать в расчет низкопробное чтиво, то литература – это попытка повлиять на взгляды современников, фиксируя жизненный опыт. Что же касается свободы мнений, то нет большой разницы между простым журналистом и самым «аполитичным» писателем с богатым воображением. Журналист несвободен и осознает это, когда вынужден транслировать ложь или утаивать от читателей те новости, которые кажутся ему значимыми. Писатель-творец несвободен, если ему приходится подделывать личные ощущения, с его точки зрения, отражающие реальность. Да, в его силах переиначить и карикатурно изобразить действительность, чтобы донести свой замысел. Однако он не может исказить картину собственного сознания и искренне говорить, что ему нравится то, что на самом деле не нравится, или он верит в то, во что в принципе не верит. Если заставить автора поступать таким образом, его творческий дар в итоге угаснет. Также ему не решить проблему, избегая острых тем. Не бывает абсолютно аполитичной литературы – и уж тем более в наш век, когда на поверхность сознания всплывают страхи, ненависть и симпатии чисто политического характера. Даже одно-единственное табу способно разрушить сознание, ибо всегда есть риск того, что любая мысль, если ей позволить свободно развиваться, может привести к запретным идеям. Из этого следует, что атмосфера тоталитаризма смертельно опасна для прозаика, хотя поэт – во всяком случае, лирик – вероятно, и сочтет ее пригодной для творчества. И в любом тоталитарном обществе, сохранившемся более двух поколений, возникает реальная угроза гибели художественной прозы – той, что существует в настоящем виде на протяжении последних четырехсот лет.