Находили немножко странным, что об этой великолепной крестной матери у Брусаковых в семье ничего не было слышно до семнадцатилетнего возраста Ольги. В ту пору у девушки завязался весьма неудачный роман. Герой его выдавал себя за графа. В действительности же, — как шушукались подвальные кумушки, — проходимец оказался лакеем графа, выгнанным за пьянство и покражу барского платья и белья. Тогда-то вот и выдвинулась в жизни Ольги величественная фигура знатной и богатой крестной мамаши. Генеральша Рюлина отобрала Ольгу у родителей и продержала у себя больше года. Добрые языки говорили: чтобы разбить неудачное любовное увлечение девушки и дать ей опомниться от драмы тяжкого разочарования. Злые языки утверждали, — чтобы скрыть беременность и роды.

И то могло быть, потому что Ольга возвратилась от Рюлиной к домашним пенатам сильно изменившись. И физически: приобрела вид скорее молодой дамы, чем девицы. И морально: из резвой и веселой хохотушки превратилась в мрачную лежебоку, страстную курительницу дорогих благовонных папирос и усердную поглотительницу душистых ликеров. Рюлина ее очень избаловала. Так как покровительство этой барыни вносило благосостояние в дом, то Ольга сделалась в своей семье главным лицом. Жила, как хотела. Отец (горький пьяница) и мать (азартная игрица по клубам) ходили пред дочкой на цыпочках и — что она, как она, где она, с кем она — не дерзали допытываться. Было однажды навсегда решено, что, раз Рюлина взяла Ольгу на свое попечение, значит, на Рюлиной и ответственность за Ольгу, а у родных папаши с мамашей руки от дочки развязаны и совесть чиста.

Госпожа Рюлина никогда не навещала свою любимицу у ее родителей, но два раза в неделю непременно, а то и чаще, присылала за Ольгой свою карету. И Ольга спешно отрывалась от дела ли, от веселья ли и уносилась с казенного двора на паре чудеснейших караковых, на мягких американских шинах.

— Счастливица! — вздыхало вслед ей все молодое женское население огромного корпуса.

Ольга была добрая девушка. За вялость и молчаливость она прослыла глупою. Крестная мать надарила ей множество вещей, но драгоценности Ольги недолго у нее держались: она все раздаривала подругам, либо — просто и без дарения — возьмут поносить, да и заносят, а она не спрашивает. Станут Ольгу учить уму-разуму:

— Зачем зря раздариваешь вещи? Они денег стоят.

— Великих ли денег? Грошовая дрянь. Если бы брильянты или валансьен, — не бойтесь, не отдам…

— Все-таки лучше берегла бы для себя…

Ольга улыбалась.

— У Полины Кондратьевны этой дряни полны сундуки. Скажу, что надо, — еще подарит.

— Счастливица!

Однажды Машу Лусьеву пригласили на свадьбу. Надо было одеться поприличнее. Платье довольно хорошее у нее нашлось. Украшения пообещалась дать Ольга. Приходит к ней за ними Маша. Ольга только что приехала домой от крестной матери больная, не в духе, лежит на диване, руки за голову, зевает, еле отвечает на вопросы. Вещи она отобрала для Маши отличные.

— Счастливица ты, — по обыкновению говорит Маша, — чего-чего у тебя нет. Просто зависть берет на твое счастье.

Ольга в ответ промычала что-то не слишком веселым и одобрительным тоном; ее мучил жесточайший мигрень, и она усиленно растирала томимый болью висок платком, вымоченным в одеколоне.

— Золотая душа твоя Полина Кондратьевна, право, золотая…

— Бог смерти не дает, должно быть, заживо вознесена в рай будет, — странным, злобно-насмешливым голосом возразила Ольга.

— Как ты говоришь… — смутилась Маша. — Будто совсем ее не любишь…

Ольга молчала.

— Она тебе столько благодетельствует… дарит. Разве ты ей не благодарна?

— Если бы смела… с удовольствием бы швырнула все эти цацки ей в рожу… — неожиданно прорвалась Ольга, засверкав глазами.

Маша совсем растерялась.

— Ой, что ты это… За что?

— Да уж за то… стоит…

Маша подумала, что, должно быть, между крестной и крестницей пробежала черная кошка, поссорились, и теперь Ольга нервничает и злится. Она хотела смягчить неприятный разговор и свести его к шутке.

— Ну, ты совсем неблагодарная, — смеясь, сказала она. — Не стоишь своего счастья. Если бы Бог дал мне такую крестную маму, я бы ее вставила в киот. Слушай. Подари мне свою Полину Кондратьевну, а я тебе отдам свою крестную.

Ольга посмотрела на подругу острым, серьезным взглядом.

— Вот что, Машка, скажу тебя напрямик и твердо: ты этим со мной не шути. Избави тебя Бог. И слов вперед мне не говори, не начинай, не смей…

— Помилуй, Оля, что ты? разве я серьезно?

— Знакомиться с Полиной Кондратьевной не воображай: не допущу, не позволю…

— Я и не мечтала… тем более, если ты так ревнуешь…

— Я ревную?..

Ольга даже зубами скрипнула, но спохватилась и договорила уже спокойно:

— Ревную я или нет, — этого ты не поймешь, мое дело. А тебе по дружбе советую: не завидуй ты мне и не мечтай о моем счастье. А если столкнет тебя дьявол где-нибудь с моей Полиной Кондратьевной, беги ты от нее, как от огня, не льстись, не знакомься. И если когда-нибудь я сама стану уговаривать тебя поехать к ней, прошу тебя: не слушай меня, откажись тогда…

— Да, ты не уговариваешь… Напротив, не хочешь…

Ольга возразила, глядя в сторону:

— Вот и напомни мне этот наш разговор, как я не хотела… Потому что, Машенька, сейчас я тебе все это — свои слова говорю, задушевные, по дружбе. А случается, что мне приказывают говорить… Я, Маша, живу не на своей воле… Не всегда мне можно быть откровенною… А затем довольно об этом. Ну ее к черту… да и меня с ней тоже!..

«Какая она сегодня непонятная, — думала Маша, уходя от Ольги. — Точно она выпила?!»

Увы! Если бы подруги поцеловались на прощанье, — Ольга уклонилась от этого обряда под предлогом насморка, — то, вероятно, даже наивная Маша заметила бы, что от девицы Брусаковой жестоко разило коньяком.

Одной из странностей Ольги Брусаковой было, — что она терпеть не могла показываться в обществе, на улице, в театре или в концертном зале с кем-либо из своих подруг. Если случалось ей сойтись публично даже с Машею, которую она, всем заведомо, очень любила, она делала неприятное лицо, едва здоровалась, уклонялась от разговора и всячески старалась отделаться поскорее от нечаянной и словно противной ей встречи.

Однажды Маша столкнулась с ней лицом к лицу на Морской. Ольга выходила из фруктового магазина с покупками в руках. Маша обрадовалась. Ольга нахмурилась.

— Ты куда? Домой? — спросила Маша.

— Да, думала уже домой…

— Вот и прекрасно, пойдем вместе…

Ольга слабо покраснела, пролепетала что-то невнятное и странно оглянулась по людной улице, кипевшей народом. Маша подметила этот робкий взгляд и рассердилась.

— Что это, право, Оля, — обиженно сказала она, — мешаю я тебе, что ли? Право, можно подумать, что ты меня стыдишься…

Ольга Брусакова посмотрела ей в лицо жалким, скрытным взглядом.

— Вот глупости… — пробормотала она. — С чего ты взяла? Пойдем, конечно. Очень рада.

— Отчего эта дама так пристально смотрит на нас? — спросила Маша, когда, обогнув угол, они приближались к Полицейскому мосту.

— Какая дама?.. Ах… Здравствуйте… — растерянно сказала Ольга красивой, нарядной особе, которая поравнялась с ними.

— Здравствуйте… — протяжно сказала та, окинув обеих девушек любопытным, проницательным взглядом.

Подруги прошли было мимо. Маша с изумлением видела, что Ольга красна и дышит тяжело. Чувство оскорбления снова закралось в душу Лусьевой.

«Как она стыдится моего общества перед своими знакомыми…» — с тоской думала она, уже горько раскаиваясь, что просила Ольгу идти вместе, и, решая в уме, что сейчас же расстанется с ней под каким-нибудь предлогом, возьмет извозчика, свернет в переулок, лишь бы освободить ее от своего неприятного присутствия.

— Виновата… Эвелина, мне надо сказать вам два слова, — послышался сзади любезный женский голос.

Ольга быстро повернулась: звала красивая встречная дама, — и подошла к ней.