Холодный воздух охватил его, как ледяная ванна. Он подумал: «Черт возьми, еще простужусь», и повязал себе шею носовым платком наподобие галстука. Потом медленно пошел по аллее, плохо различая дорогу в темноте после яркого освещения зал.

Справа и слева виднелись ряды голых кустов, тонкие ветви которых, казалось, вздрагивали. Серые блики скользили по деревьям, блики от окон особняка. Посреди дороги он заметил перед собой что-то белое, и г-жа Вальтер, с обнаженными руками, с обнаженной шеей, прошептала дрожащим голосом:

— А, это ты! Значит, ты хочешь меня убить?

Он ответил спокойно:

— Прошу вас не устраивать сцен, иначе я сейчас же уйду.

Она обвила его шею руками и, почти касаясь губами его губ, сказала:

— Но что я тебе сделала? Ты держишь себя со мной, как бесчестный человек. Что я тебе сделала?

Он пытался оттолкнуть ее:

— В последний раз, когда мы виделись, ты намотала свои волосы на мои пуговицы, и это чуть не привело меня к разрыву с женой.

Она некоторое время молчала, удивленная, потом отрицательно покачала головой.

— О, твоей жене это безразлично. Должно быть, одна из твоих любовниц сделала тебе сцену.

— У меня нет любовниц!

— Молчи! Но почему ты больше даже не приходишь к нам в дом? Почему ты отказываешься у нас обедать хоть раз в неделю? Я страдаю ужасно. Я так люблю тебя, что у меня нет ни одной мысли, которая не принадлежала бы тебе, я вижу тебя во всем, на что бы я ни смотрела, я боюсь сказать слово, чтобы не произнести твоего имени! Ты этого не понимаешь! Мне кажется, что меня кто-то держит в тисках, что меня завязали в мешок, я сама не знаю, что со мной! Воспоминания о тебе преследуют меня, сдавливают мне горло, разрывают что-то тут, в груди, у сердца; у меня подкашиваются ноги, и я не в состоянии двигаться. Я целыми днями сижу на стуле, как бессмысленное животное, и думаю о тебе.

Он смотрел на нее с удивлением. Перед ним была не та шаловливая, толстая девчонка, которую он знал раньше, а потерявшая голову женщина, отчаявшаяся, способная на все.

Какой-то неясный план зародился у него в голове. Он ответил:

— Милая моя, любовь не вечна. Люди отдаются друг другу, потом расходятся. Но когда эта любовь тянется так, как у нас, то становится страшной обузой. Я больше не хочу. Вот тебе вся правда. Но если ты можешь быть благоразумной, принимать меня и обращаться со мной, как с другом, то я буду бывать у тебя, как раньше. Чувствуешь ли ты себя способной на это?

Она положила свои обнаженные руки на черный фрак Жоржа и прошептала:

— Я способна на все, чтобы только видеть тебя.

— В таком случае решено, — сказал он. — Мы друзья и ничего больше.

Она прошептала:

— Да, решено.

Потом протянула губы.

— Еще один поцелуй… последний.

Он мягко отказал ей:

— Нет. Надо держаться принятого решения.

Она отвернулась, вытерла слезы и, вынув из корсажа маленький пакет, перевязанный шелковой розовой ленточкой, протянула его Дю Руа:

— Возьми, это твоя доля выигрыша в мароккском предприятии. Я была так рада, что выиграла это для тебя. На, бери же…

Он хотел отказаться:

— Нет, я не возьму этих денег!

Тогда она возмутилась:

— Нет, ты не поступишь так со мной! Эти деньги твои, только твои. Если ты их не возьмешь, я их выброшу в мусорный ящик. Ты не поступишь так со мной, Жорж!

Он взял маленький пакетик и опустил его в карман.

— Надо вернуться, — сказал он. — Ты схватишь воспаление легких.

Она прошептала:

— Тем лучше! Если бы я могла умереть!

Она схватила его руку и страстно, безумно, с отчаянием поцеловала ее. Потом убежала в дом.

Он пошел назад медленно, погруженный в раздумье. Затем вошел в оранжерею с высоко поднятой годовой и улыбкой на губах.

Жены его и Лароша здесь уже не было. Народу стало меньше. Очевидно было, что многие не останутся на бал. Он увидел Сюзанну под руку с сестрой. Они подошли к нему и попросили танцевать первую кадриль с ними и с графом де Латур-Ивеленом.

Он удивился:

— А это кто еще такой?

Сюзанна ответила лукаво:

— Эго новый друг моей сестры.

Роза покраснела и прошептала:

— Ты злая, Сюза: он такой же мой друг, как и твой.

Сюзанна улыбнулась:

— Я знаю, что говорю.

Роза рассердилась и ушла.

Дю Руа фамильярно взял молодую девушку, которая осталась возле него, под руку и своим ласкающим голосом сказал:

— Слушайте, дорогая деточка, считаете ли вы меня своим другом?

— О, да, Милый друг.

— Вы доверяете мне вполне?

— Вполне.

— Помните ли вы, о чем я недавно вам говорил?

— По поводу чего?

— По поводу вашего брака, или, вернее, по поводу человека, за которого вы выйдете замуж.

— Да.

— Так вот, обещайте мне одну вещь.

— Хорошо; но что именно?

— Обещайте советоваться со мной каждый раз, когда кто-нибудь будет просить вашей руки, и не давать никому согласия, не выслушав моего мнения.

— Хорошо, я согласна.

— Это должно остаться между нами. Ни слова об этом ни вашему отцу, ни вашей матери.

— Ни слова.

— Вы клянетесь?

— Клянусь.

Вбежал Риваль с деловым видом:

— Мадмуазель, ваш отец зовет вас танцевать.

Она сказала:

— Идемте, Милый друг.

Но он отказался, так как решил сейчас же уехать. Ему хотелось остаться одному, чтобы подумать. Слишком много нового ворвалось в его душу, он стал искать свою жену. Вскоре он нашел ее в буфете, — она пила шоколад с двумя незнакомыми мужчинами. Она им представила мужа, но не назвала их.

Через несколько минут он спросил:

— Поедем?

— Как хочешь.

Она взяла его под руку, и они пошли через комнаты, в которых публика уже поредела.

Она спросила:

— А где же хозяйка? Я хотела бы попрощаться с ней.

— Не стоит. Она будет нас уговаривать остаться на бал, а мне все это уже надоело.

— Да, ты прав.

Всю дорогу они молчали. Но, лишь только они вошли в спальню, Мадлена сказала ему, улыбаясь, даже не сняв еще вуали:

— Знаешь, у меня есть для тебя сюрприз.

Он сердито проворчал:

— Что такое?

— Догадайся.

— Не намерен ломать себе голову.

— Ну, так вот! Послезавтра первое января.

— Да.

— Это время новогодних подарков.

— Да.

— Вот тебе подарок. Ларош мне только что его передал.

Она протянула ему маленькую черную коробочку, похожую на футляр для драгоценностей.

Он равнодушно открыл ее и увидел орден Почетного легиона.

Он слегка побледнел, потом улыбнулся и объявил:

— Я предпочел бы десять миллионов. Это ему не дорого стоит.

Она ждала, что он очень обрадуется, и его холодность рассердила ее.

— Ты, право, стал невозможен. Ничто теперь не удовлетворяет тебя.

Он ответил спокойно:

— Этот человек мне платит только свой долг. И он еще много мне должен.

Удивленная его тоном, она возразила:

— А ведь это недурно в твоем возрасте.

Он ответил:

— Все относительно. Я мог бы теперь иметь больше.

Он взял футляр, положил его на камин раскрытым и несколько минут созерцал лежавшую в нем блестящую звезду. Потом закрыл его, пожав плечами, и лег в постель.

Действительно, в «Officiel» от 1 января было напечатано, что журналист Проспер-Жорж Дю Руа получил за свои выдающиеся заслуги звание кавалера Почетного легиона.

Его фамилия была написана раздельно, в два слова, и это доставило ему больше удовольствия, чем сам орден.

Через час после того, как он прочел эту новость, ставшую теперь общественным достоянием, он получил записку от г-жи Вальтер, умолявшей его прийти к ней с женой обедать сегодня же, чтобы отпраздновать это событие. Он колебался несколько минут, потом, бросив в огонь ее письмо, написанное довольно двусмысленно, сказал Мадлене:

— Мы сегодня обедаем у Вальтеров.

Она удивилась:

— Как! Мне казалось, что ты решил не переступать порога их дома!

Он пробормотал только: