Кто-то приближался к ней быстрыми шагами. Она повернула голову. Это был священник. Тогда она поднялась, подбежала к нему и, протягивая к нему руки, прошептала:

— О, спасите меня!

Он остановился в изумлении:

— Что вам угодно, сударыня?

— Я хочу, чтобы вы меня спасли. Сжальтесь надо мной. Если вы мне не поможете, я погибла.

Он посмотрел на нее, спрашивая себя, не сумасшедшая ли перед ним. Он спросил снова:

— Что я могу для вас сделать?

Это был молодой человек, высокий, довольно толстый, с полными, отвислыми щеками, синеватыми от тщательного бритья, красивый городской викарий зажиточного квартала, привыкший к богатым прихожанкам.

— Выслушайте мою исповедь, — сказала она, — дайте мне совет, поддержите меня, скажите, что мне делать!

Он отвечал:

— Я исповедую по субботам, от трех до шести часов.

Oнa схватила его руку и, сжимая ее, повторяла:

— Нет! Нет! Нет! Сейчас! Сейчас же! Это необходимо! Он здесь! В этой церкви! Он ждет меня!

Священник спросил:

— Кто вас ждет?

— Человек… который меня погубит… который мною овладеет, если вы меня не спасете… Я не в состоянии больше избегать его… Я слишком слаба… слишком слаба… так слаба… так слаба!..

Она бросилась перед ним на колени, рыдая:

— О, сжальтесь надо мной, отец мой! Спасите меня во имя господа, спасите меня!

Она ухватилась за его черную сутану, чтобы он не мог уйти; а он, обеспокоенный, глядел по сторонам, боясь, не видит ли чей-нибудь недоброжелательный или благочестивый взгляд эту женщину, распростертую у его ног.

Наконец, поняв, что ему не удастся ускользнуть от нее, он сказал:

— Встаньте, сегодня ключ от исповедальни случайно при мне.

И, порывшись в кармане, он вынул связку ключей, выбрал один из них и направился быстрыми шагами к маленьким деревянным клеткам, — к мусорным ящикам, предназначенным для душевной грязи, к ящикам, куда верующие бросают свои грехи.

Он вошел в среднюю дверь и запер ее за собой, а г-жа Вальтер бросилась в узкую клетку рядом и с жаром прошептала, охваченная страстным порывом надежды:

— Благословите меня, отец мой, — я согрешила.

Дю Руа, обойдя вокруг клироса, пошел по левому приделу. Дойдя до середины его, он встретил полного лысого господина, продолжавшего прогуливаться спокойным шагом, и подумал: «Что делает здесь этот человек?»

Тот тоже замедлил шаги и посмотрел на Жоржа с явным желанием заговорить. Подойдя совсем близко, oн поклонился и очень вежливо сказал;

— Извините, сударь, что я вас беспокою, — не можете ли вы мне сказать, когда было выстроено это здание?

Дю Руа ответил:

— Я, право, не знаю. Думаю, что лет двадцать или двадцать пять тому назад. Впрочем, я сам в первый раз в этой церкви.

— И я тоже. Я ее никогда на видел.

Тогда журналист, подстрекаемый любопытством, сказал:

— Вы, кажется, осматриваете ее очень тщательно. Изучаете во всех подробностях.

Тот ответил покорным тоном:

— Я его не осматриваю, сударь, я жду свою жену, которая назначила мне здесь свидание, но сильно запаздывает.

Он замолчал и через несколько секунд добавил:

— На воздухе страшно жарко.

Дю Руа, рассмотрев его, нашел, что у него добродушный вид, и вдруг ему показалось, что он похож на Форестье.

— Вы из провинции? — спросил он.

— Да. Я из Ренна. А вы, сударь, зашли в церковь, чтобы ее осмотреть?

— Нет, я ожидаю одну даму.

И, поклонившись, журналист удалился с улыбкой на губах.

Подойдя к главному входу, он снова увидел бедную женщину, все еще стоявшую на коленях и погруженную в молитву. Он подумал: «Однако она прилежно молится!». Но теперь она уже не трогала его и не возбуждала сожаления. Он прошел мимо и стал, не спеша, подвигаться к правому приделу, чтобы встретиться с г-жою Вальтер.

Еще издали заметив место, где он ее оставил, он удивился, что не видит ее там. Он подумал, что ошибся колонной, дошел до конца и снова вернулся. Значит, она ушла! Он был удивлен и рассержен. Потом ему пришло в голову, что, может быть, она его ищет, и он снова обошел церковь. Не найдя ее нигде, он вернулся и сел на стул, который она раньше занимала, надеясь, что она придет сюда, и стал ждать.

Вскоре слабый шум голосов привлек его внимание. Но в этом углу церкви он никого не видел. Откуда же исходил этот шепот? Он поднялся, чтобы посмотреть, и увидел в соседней капелле дверцу исповедальни. Из-под двери высовывался край женского платья, волочившийся по полу. Он подошел ближе, чтобы рассмотреть женщину. Он узнал г-жу Вальтер. Она исповедовалась!

Он почувствовал сильное желание схватить ее за плечи и вытащить из этого ящика. Потом подумал: «Ну, сегодня очередь священника, завтра — моя» — и спокойно уселся против окошечка исповедальни, выжидая и посмеиваясь над приключением.

Ему пришлось долго ждать. Наконец, г-жа Вальтер поднялась, обернулась, увидела его и подошла к нему. Лицо се было холодно и сурово.

— Милостивый государь, — сказала она, — прошу вас, не провожайте меня, не следуйте за мною и не приходите больше один ко мне в дом. Я не приму вас. Прощайте!

И она с достоинством удалилась.

Он дал ей уйти, так как у него было правило никогда не форсировать событий. Потом, когда священник, слегка смущенный, в свою очередь вышел из своего убежища, он подошел к нему и, пристально на него посмотрев, прошипел ему прямо в лицо:

— Если бы вы не носили этой юбки, ваша скверная рожа получила бы две здоровых пощечины.

Потом круто повернулся и, насвистывая, вышел из церкви.

На паперти полный господни, теперь уже в шляпе, заложив руки за спину, утомленный ожиданием, оглядывал обширную площадь и все прилегавшие к ней улицы.

Когда Дю Руа проходил мимо него, они раскланялись.

Журналист был теперь свободен и направился в «Vie Française». Как только он вошел, он заметил по озабоченным лицам служителей, что случилось что-то необычайное, и поспешно вошел в кабинет издателя.

Старик Вальтер, стоя, нервно диктовал статью отрывистыми фразами, в перерыве между двумя абзацами давая поручения окружавшим его репортерам, делая указания Буаренару и распечатывая письма.

Когда вошел Дю Руа, патрон радостно воскликнул:

— Ах, какое счастье. Вот и наш Милый друг!

Он вдруг остановился, слегка сконфуженный, и извинился:

— Простите, что я назвал вас так, — я слишком взволнован событиями. К тому же я постоянно слышу дома, как жена и дети называют вас с утра до вечера «Милым другом», и, в конце концов, я и сам начинаю к этому привыкать. Вы не сердитесь?

Жорж засмеялся:

— Нисколько. В этом прозвище нет ничего для меня неприятного.

Вальтер продолжал:

— Отлично, в таком случае я буду вас называть Милым другом, как и все остальные. Итак, дело вот в чем. Произошли крупные события. Министерство свергнуто большинством трехсот десяти голосов против ста двух. Депутатские вакации опять отложены на неопределенное время, а сегодня уже двадцать восьмое июля. Испания сердится за Марокко, что и послужило причиной падения Дюрана де Дена и его приверженцев. У нас дел по горло… Марро поручено составить новый кабинет. Он приглашает генерала Бутен д’Акра военным министром, а нашего друга Ларош-Матье министром иностранных дел. Себе он оставляет портфель министра внутренних дел и председательство в совете министров. Наша газета становится официозной. Я составляю передовую статью, простую декларацию наших принципов, — указываю министрам их путь.

Он добродушно улыбнулся и добавил:

— Разумеется, тот путь, по которому они и сами намереваются идти. Но мне нужно что-нибудь интересное относительно Марокко, что-нибудь имеющее злободневный характер, что-нибудь эффектное, сенсационное. Придумайте мне что-нибудь.

Дю Руа подумал секунду, потом сказал:

— Нашел. Я вам дам статью о политическом положении всей нашей африканской колонии, — Туниса слева, Алжира посередине и Марокко справа. В ней будет дана история народов, населяющих эту громадную территорию, и рассказ об экспедиции на мароккскую границу до самого оазиса Фигиг, в который не проникал еще ни один европеец и который послужил причиной нынешнего конфликта. Это вам подойдет?