Форестье описывал местность. Сначала он указал виллу графа Парижского. Затем назвал другие. Он был весел искусственной и жалкой веселостью обреченного. Указывая на что-нибудь, он поднимал палец, не будучи в силах протянуть руку.
— Смотрите: вот остров святой Маргариты и замок, откуда бежал Базен. Да, задали нам тогда за эту историю!
Затем он стал вспоминать свою службу в полку; называл офицеров, отличавшихся своими похождениями. Но дорога неожиданно повернула, и залив Жуан предстал, как на ладони, со своей белой деревушкой в глубине и мысом Антиб на другом конце.
Форестье, вдруг охваченный детской радостью, пробормотал:
— А, эскадра! Сейчас ты увидишь эскадру!
Посреди обширной бухты в самом деле виднелось с полдюжины больших кораблей, похожих на скалы, поросшие ветвями. У них был причудливый и уродливый вид; это были какие-то громады с выступами, башнями, водорезами, сидевшими в воде так глубоко, точно они собирались пустить в ней корни.
Непонятно было, как могли они передвигаться, переходить с места на место: такими они казались тяжелыми и приросшими ко дну. Плавучая батарея, круглая, высокая, в форме обсерватории, напоминала маяк, какие строят на подводных скалах.
Мимо них прошло большое трехмачтовое судно; оно направлялось в открытое море, развернув все свои белые нарядные паруса, и казалось грациозным и красивым рядом с этими чудовищами воины, чудовищами из железа, отвратительными чудовищами, уродливо сидевшими на воде.
Форестье старался их всех узнать. Он называл: «Кольбер», «Сюффрен», «Адмирал Дюперре», «Грозный», «Уничтожитель», потом поправлялся:
— Нет, я ошибся; вот этот — «Уничтожитель».
Они подъехали к большому павильону с вывеской «Художественные фаянсовые изделия залива Жуан»; коляска обогнула лужайку и остановилась у входа.
Форестье хотел купить две вазы, чтобы украсить ими свой книжный шкаф. Так как он не мог выйти из коляски, то ему приносили образцы на выбор, один за другим. Он долго выбирал, советуясь с женой и с Дюруа.
— Это для шкафа, — знаешь, там, в глубине кабинета; с моего кресла я буду их все время видеть. Я предпочитаю античный, греческий стиль.
Он рассматривал образцы, приказывал принести другие, снова брался за прежние; наконец, выбрал и, заплатив, потребовал, чтобы их прислали тотчас же.
— Я на днях возвращаюсь в Париж, — сказал он.
Во время обратного пути, когда они ехали вдоль залива, их неожиданно настиг холодный ветер, проскользнувший сюда через долину, и больной закашлялся.
Сначала это казалось маленьким приступом, но все усиливаясь, этот кашель стал непрерывным и перешел в какую-то икоту и хрипенье.
Форестье задыхался; всякий раз как он хотел вздохнуть, кашель раздирал ему горло, вырываясь из глубины груди. Ничто не помогало, ничто не могло его успокоить. Из коляски в комнату его пришлось перенести на руках, и Дюруа, державший его ноги, чувствовал, как они вздрагивали при каждом конвульсивном сжатии легких.
Теплота постели не остановила припадка, который продолжался до полуночи; потом, наконец, наркотические средства прекратили смертельный приступ кашля, больной до рассвета просидел на кровати с открытыми глазами.
Первые слова, которые он произнес утром, были просьбой позвать парикмахера, так как он имел привычку бриться каждый день. Для совершении этой процедуры он поднялся, но пришлось тотчас же снова уложить его в постель, и он стал дышать так прерывисто, так тяжело, с такими усилиями, что перепуганная г-жа Форестье велела разбудить Дюруа, который только что лег, и попросила его сходить за доктором.
Дюруа почти сейчас же привел доктора Гаво, который прописал микстуру и дал несколько наставлений; но, когда журналист пошел его провожать, чтобы узнать его мнение, он сказал:
— Это агония, он умрет завтра утром. Предупредите бедную молодую женщину и пошлите за священником. Мне здесь нечего делать. Впрочем, если я понадоблюсь, я к вашим услугам.
Дюруа велел позвать г-жу Форестье:
— Он умирает. Доктор советует послать за священником. Что вы думаете делать?
Она долго колебалась, потом, взвесив все, медленно сказала:
— Да, так будет лучше… во многих отношениях… Я его подготовлю, скажу ему, что священник желает его видеть… или что-нибудь в этом роде. А вы уж, будьте так добры, приведите священника. Выберите такого, который поменьше бы кривлялся. Устройте так, чтобы он удовольствовался одной исповедью и избавил нас от всего прочего.
Молодой человек привел старого добродушного священника, понявшего положение. Как только он вошел к умирающему, г-жа Форестье вышла и села в соседней комнате рядом с Дюруа.
— Это его страшно взволновало, — сказала она. — Когда я заговорила о священнике, на лице его выразился ужас, точно… точно он почувствовал… почувствовал… дыхание… вы понимаете… Он понял, что все кончено, что ему осталось жить несколько часов…
Она была очень бледна. Она прибавила:
— Я никогда не забуду выражения его лица. Несомненно, в это мгновенье он видел смерть. Он видел ее…
Они слышали голос священника, который говорил очень громко, так как был глуховат:
— Да нет же, нет же. Вам вовсе не так плохо, как вы думаете. Вы больны, но опасности нет никакой. Доказательство то, что я зашел к вам просто по-соседски, по-дружески.
Они не расслышали ответа Форестье.
Священник продолжал:
— Нет, я не буду вас причащать, мы поговорим об этом, когда вам станет лучше. Вот, если вы хотите воспользоваться моим посещением, чтобы исповедаться, я буду очень рад. Я ведь пастырь и пользуюсь каждым случаем, чтобы сблизить своих овец с церковью.
Наступила долгая тишина. Должно быть, теперь говорил Форестье своим беззвучным, задыхающимся голосом.
Потом вдруг священник произнес другим тоном, — тоном священнослужителя:
— Милосердие божие безгранично. Прочтите «Confiteor», дитя мое, — вы, может быть, забыли слова, я вам их подскажу; повторяйте за мной: «Сопfiteor deo omnipotenti… Beatae Mariae semper virgini…»[39]
От времени до времени он останавливался, чтобы умирающий успевал за ним повторять, потом сказал:
— Теперь исповедуйтесь…
Молодая женщина и Дюруа не двигались с места, охваченные странным смущением, полные тоскливого ожидания.
Больной что-то пробормотал. Священник повторил:
— Вы проявляли греховное потворство… Какого рода, дитя мое?
Молодая женщина встала и сказала просто:
— Пойдем в сад. Не надо слушать его тайн.
Они вышли и сели на скамью у входа, под цветущим розовым кустом, за клумбой гвоздики, наполнявшей воздух своим сильным и сладким благоуханием.
Дюруа спросил после некоторого молчания:
— Вы долго останетесь здесь?
Она ответила:
— О, нет! Как только все будет кончено, я вернусь.
— Дней через десять?
— Да, самое большее.
Он продолжал:
— У него, значит, совсем нет родных?
— Никого, кроме двоюродных братьев. Его родители умерли, когда он был еще совсем молодым.
Они оба смотрели на бабочку, собиравшую с гвоздики мед — источник своей жизни и перелетавшую с цветка на цветок, трепеща крылышками, которые продолжали медленно биться даже тогда, когда она уже сидела на цветке. И они долго сидели в молчании.
Пришел слуга и доложил, что «господин кюре кончил». Они вместе поднялись наверх.
Форестье, казалось, еще похудел со вчерашнего дня.
Священник держал его руку:
— До свиданья, сын мой. Я приду завтра утром.
И он ушел.
Как только он вышел, умирающий, задыхаясь, попытался протянуть руки к жене и пролепетал:
— Спаси меня… спаси меня… дорогая… я не хочу умирать, не хочу умирать… О! Спасите меня… Скажите, что нужно сделать, пошлите за доктором… Я приму, что угодно… Я не хочу… не хочу.
Он плакал. Крупные слезы катились из его глаз, стекая по ввалившимся щекам; исхудалые углы рта складывались в гримасу, как у плачущего ребенка.
