— А если спросит, как решать?

Чебриков вернулся к окну. На площади шли люди — обычные советские люди, которые еще не знали, что их страна трещит по швам.

— Знаете, в чем проблема перестройки, Георгий Петрович?

— В чем?

— Мы решили, что можно изменить систему, не меняя людей. А люди… люди остались теми же. С теми же обидами, страхами, амбициями.

— И что из этого следует?

— А то, что Карабах — это только начало.

Разумовский докурил сигарету, затушил в пепельнице с гербом СССР.

— Вы думаете, будет хуже?

— Я думаю, Георгий Петрович, что мы открыли ящик Пандоры. И теперь не знаем, как его закрыть.

В кабинет вошел молодой офицер с папкой.

— Товарищ председатель, сводка из Еревана.

Чебриков взял документы и пробежал глазами.

— Митинг на площади Театра оперы и балета. Сто тысяч человек. Требуют справедливости для Карабаха.

— Сто тысяч? — переспросил Разумовский.

— Сто тысяч, — подтвердил офицер. — И это только в Ереване.

— Понимаете, в чем дело? — Чебриков отложил бумаги. — Раньше такой митинг мы бы разогнали за полчаса. А теперь? Теперь это называется «проявление демократии».

— А в Баку что?

— В Баку пока тихо. Но это затишье перед бурей.

Разумовский встал, подошел к окну.

— Знаете, что меня больше всего пугает?

— Что?

— То, что мы не понимаем, что происходит. Мы привыкли все контролировать, а тут…

— А тут история взяла свое, — закончил Чебриков. — И нам остается только наблюдать.

— Товарищ председатель, есть еще одна сводка, — офицер кашлянул. — Из Сумгаита.

— Что в Сумгаите?

— Напряженность растет. Слухи о погромах армян.

Чебриков и Разумовский переглянулись.

— Слухи или факты?

— Пока слухи, но наши источники говорят…

— Что говорят?

— Что может быть кровь.

В кабинете повисла тишина. Только тикали часы на стене — большие, советские, надежные. Как вся система, которая вдруг дала трещину.

— Георгий Петрович, — сказал наконец Чебриков, — а вы верили в коммунизм?

— Как это?

— Ну, искренне верили? Что построим светлое будущее?

— Знаете… в молодости верил. А потом… потом стал понимать, что люди сложнее любых теорий.

— Вот именно. А теперь эти сложные люди получили возможность говорить то, что думают.

— И что же они думают?

— То же, что думали их деды и прадеды. Что армяне — враги азербайджанцев, а азербайджанцы — враги армян.

Телефон снова зазвонил. Чебриков взял трубку, слушал молча, только кивал.

— Понял… Да, немедленно… Усилить охрану… — положил трубку и посмотрел на собеседников. — Это было из Сумгаита. Начались беспорядки.

— Серьезные?

— Пока не очень, но может разгореться.

— Мне пора к Лигачеву. Что передать? — Разумовский встал.

— Передайте, что ситуация критическая. И что нужны решительные меры.

— Какие меры?

— Не знаю, Георгий Петрович, — Чебриков пожал плечами. — Честно не знаю. Раньше мы бы ввели войска, арестовали зачинщиков. А теперь? Теперь это будет «подавлением демократии».

— А если не вводить войска?

— Если не вводить, будет кровь. Много крови.

Разумовский направился к двери, но остановился.

— Виктор Семенович, а вы не думали, что мы, может быть, не правы? Что народы действительно имеют право на самоопределение?

— Право-то имеют, — Чебриков усмехнулся горько. — Вопрос в другом — готовы ли мы к последствиям этого права?

— А если не готовы?

— Тогда нас ждет то, что ждет все империи, Георгий Петрович. Распад!

Разумовский вышел, а Чебриков остался один. Он подошел к сейфу, достал бутылку коньяка «Арарат» — ирония судьбы, армянский коньяк в разгар армяно-азербайджанского конфликта. Налил в стакан и выпил залпом. После чего взял телефон, набрал номер.

— Товарищ Крючков? Это Чебриков. Нужно срочно усилить агентуру в Закавказье. Да, именно так. И подготовить планы на случай… на случай самого худшего…

Март выдался паршивым. Пыль въедалась в глаза, солнце жарило так, будто кто-то наверху решил поджарить всю эту богом забытую землю. Я сидел возле гаубицы, курил и думал о том, что жизнь — штука непредсказуемая. Вчера вроде только был курсантом артиллерийского училища, а сегодня лейтенант Семенов в самой жопе мира.

— Сенька, командир вызывает, — Овечкин подошел, вытирая пот с лица.

— Что на этот раз? — я затушил сигарету о камень.

— Говорят, с другим подразделением работать будем. Поблизости больше никого нет.

Старшина Карим, наш узбек, что-то пробормотал на своем языке, пока чистил автомат. А Кузнецов молча собирал рацию. Но мы все понимали — если объединяют подразделения, значит, дело серьезное.

А уже через час к нам подъехал УАЗик, из которого вылезли четверо. И тут я как глаза выпучил от удивления. Среди них был Кирилл Козлов — мой друган из Березовки.

— Блин, Сенька! — он широко улыбнулся, показав желтые от курения зубы. — Не думал тебя здесь встретить.

— Кирилл, черт возьми, — я обнял его. — Сколько лет, сколько зим.

— Четыре года уже здесь торчу, — он закурил, предложил мне. — А ты когда приехал?

— Меньше твоего. Я ведь в училище четыре года был, — я взял сигарету. — Лейтенант теперь, видишь.

— Да ну? А я так и остался сержантом, — в его голосе не было зависти, скорее усталость. — Зато опыта набрался.

Его товарищи потом еще представились, старшина Петров, водитель Рахмон — еще один узбек, и младший сержант Димка Макаренко.

— Ну что, земляки встретились, — Петров усмехнулся. — Теперь работать надо. Задание простое — прочесать ущелье, духи там засели.

— Простое, — пробормотал Кирилл. — Здесь ничего простого не бывает.

Он был прав. Через три часа мы поняли это на собственной шкуре. Ущелье оказалось ловушкой. Духи знали, что мы идем, и приготовились как следует. Первыми полегли Рахмон и Димка. Потом ранили Кузнецова. Мы отстреливались, но патроны кончались, а их становилось все больше.

— Сдавайтесь! — крикнул кто-то на ломаном русском. — Живыми останетесь!

— Пошли они, — прошипел Кирилл, перезаряжая автомат.

— Подожди, — я схватил его за руку. — Может, и правда стоит? Мертвыми мы точно никому не поможем.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты же офицер, Сенька. Тебе решать.

Решение далось тяжело. Но когда увидел, как Карим истекает кровью, понял — другого выхода нет.

— Прекращаем огонь! — крикнул я.

Нас связали, завязали глаза и потащили куда-то в горы. Дорога заняла часа два. Все это время я думал о том, правильно ли поступил. Офицерская честь требовала сражаться до конца, но здравый смысл подсказывал — живой пленный лучше мертвого героя. Нас привели в какую-то пещеру и развязали глаза. Вокруг сидело человек десять бородатых мужиков с автоматами. Главный, судя по всему, был лет пятидесяти, с седой бородой и умными глазами.

— Офицер? — он показал на меня.

— Лейтенант Семенов, — ответил я.

— Хорошо. Ты будешь писать письмо своему командиру. Скажешь, что живы, но нужен обмен.

— На кого или на что менять собираетесь?

— Это не твое дело, — он усмехнулся. — Твое дело — остаться живым.

И следующие три дня были испытанием для нас. Кормили скудно, воды давали мало. Однако Кирилл держался молодцом, не жаловался. Мы мало разговаривали — охранники понимали русский. А на четвертый день я понял, что надо что-то делать. Обмен мог и не состояться, а сидеть здесь до конца не хотелось.

— Кирилл, — шепнул я ему на ухо, когда охранник отвернулся. — Помнишь, как ты раньше из сарая Петровича удирал?

— Помню, — он едва заметно кивнул. — Через заднюю стенку.

— Здесь тоже есть задняя стенка.

Я заметил, что в дальнем углу пещеры камни лежат не так плотно. Может, там когда-то был другой ход. Охранники сидели у входа, до угла им было не видно.

— Когда? — прошептал Кирилл.

— Ночью. Когда смена поменяется.