Ершов медлил с ответом, будто взвешивал каждое слово на весах собственной совести. В памяти всплывали строки донесения — грузовик разнесён взрывом, водители — обугленные тени, груз исчез без следа, будто растворился в воздухе. А потом — телефонный звонок из Москвы. Голос, который не терпел возражений.

— Капитан Ершов, у нас для вас особое задание.

Он выпрямился, словно сбрасывая с плеч невидимый груз.

— Немцы облажались, — наконец бросил он, глядя прямо в глаза Дорохову. — Значит, это наш шанс.

Дорохов тем временем подался вперёд, локти на столе, взгляд острый, как штык.

— Кто наш заказчик?

— Академик Борис Николаевич Рыбаков. Археолог с мировым именем. Историк старой закалки. Человек с такими связями, что КГБ рядом нервно курит в сторонке. Его коллекция в Москве… Это вам не музей. Это кладбище империй! Только всё неофициально, разумеется.

Орлов провёл ладонью по щетине.

— Рыбаков… Слышал. Про таких говорят, что если надо, то достанет даже то, что никогда не существовало. И спрячет так, что никто не найдёт.

— Потому мы и здесь, — Ершов кивнул. — Академик узнал о краже через своих людей. Его агенты по всей Европе. И когда немцы потеряли груз, он сработал быстрее всех.

— Товарищ капитан… — пальцы Александрова нервно теребили пуговицу. — А если с этим грузом действительно что-то не так? Что если матросы не врут и там внизу… что-то происходит.

— А ты веришь в проклятия, Александров? — Ершов подошёл к иллюминатору.

— Не знаю, товарищ капитан, но я верю своим глазам.

— А я верю приказу, — жёстко отрезал Ершов. — И тем деньгам, что нам обещали. Рыбаков пообещал каждому из нас сумму за молчание — хватит на десять лет жизни без забот.

— А если что-то пойдёт не так? — Дорохов поднял голову.

— Тогда никого из нас уже не будет. Академик умеет закрывать вопросы навсегда, — отрезал Ершов.

В этот момент в дверь постучали резко и требовательно. Вошёл радист Смирнов.

— Товарищ капитан… — голос его дрожал. — В машинном отделении… Кочегар Иванов…

Орлов резко поднялся со стула.

— Что с Ивановым?

Смирнов сглотнул.

— Он мёртв. Лежит возле саркофага… Глаза открыты, а из них течёт чёрная жидкость…

Тишина опустилась в каюте тяжёлым свинцом и Ершов аккуратно поставил стакан на стол.

— Орлов, Александров — со мной в машинное! Остальные — по местам. И ни слова экипажу!

Машинное же встретило их запахом озона и чего-то сладкого, тягучего. Иванов лежал у саркофага, раскинув руки. Глаза широко открыты, а из орбит сочится чёрная смола.

Александров отшатнулся.

— Господи…

Орлов посмотрел на него холодно.

— Здесь нет Бога, а только то, что мы загрузили на борт.

Ершов приблизился к саркофагу. Крышка приоткрыта — едва заметно, но достаточно, чтобы увидеть мумию.

— Кто открывал? — голос Ершова звенел льдом.

Александров едва дышал.

— Никто… Я сам проверял замки перед вахтой…

Ершов потянулся к крышке — и тут Орлов перехватил его за запястье железной хваткой.

— Не трогай! Не надо!

— Почему? — Ершов смотрел ему прямо в глаза.

Орлов помрачнел.

— В сорок третьем я видел такое под Сталинградом. Наши откопали немецкий склад с трофеями из музеев Европы. Кто прикасался к древностям — умирал вот так же. С чёрными глазами…

Ершов выдернул руку из хватки Орлова.

— Суеверия, Орлов! На флоте от них одни беды.

— А Иванов? — Орлов не отступал. — Его убила не пуля и не труба.

Тем временем тело ло кочегара вынесли на палубу. Обернули его в брезент и придавили железным ломом — по морскому закону. Ершов читал над ним короткую речь, но слова отдавались пустым эхом. Мысли были где-то далеко и связаны они были с Рыбаковым. Академик предупреждал, что артефакты особенные, но не сказал, насколько…

Ну а этим же вечером нашли Смирнова мёртвым в радиорубке. Те же чёрные потёки из глаз. И затем к утру полегли ещё двое матросов.

Кузнецов ворвался в каюту без стука, дверь едва не слетела с петель.

— Капитан! Экипаж на грани бунта. Требуют выбросить проклятый груз за борт!

— Не выбросим, — Ершов даже не поднял глаз. — За это заплачено слишком много.

— Тогда мы все трупы, — голос Кузнецова дрожал.

— Возможно, но приказ есть приказ.

Кузнецов сел напротив и плечи опустились.

— Сергей, мы с тобой пятнадцать лет вместе служим. Скажи честно — оно того стоит?

Ершов молча открыл сейф и достал фотографию — сталинская высотка, квартира-музей, антиквариат на каждом шагу. Статуи, полотна, рукописи в золочёных рамах.

— Это коллекция Рыбакова, — тихо сказал он. — Всё, что официально не существует — золото скифов, византийские иконы, египетские папирусы… Всё украдено, куплено или спрятано. Теперь там будет саркофаг Ахирама.

— А мы? — голос Кузнецова звучал глухо.

— А мы получим свою долю. Если доберёмся живыми…

— А если нет?

— Нас заменят другими.

— Знаешь, что я думаю? — Кузнецов поднялся. — Рыбаков не коллекционер. Он ищет что-то конкретное. И этот саркофаг — часть его поисков.

— Может быть, — пожал плечами Ершов. — Но это уже не наше дело.

— Наше, Сергей! Потому что мы везём это проклятие.

На этом он и закончили, а к третьим суткам на борту осталось семь человек из двадцати. Лодка стала плавучим склепом. Ершов приказал опечатать машинное отделение — туда больше никто не спускался.

После чего Дорохов пришёл к нему ночью.

— Товарищ капитан… Может, связаться с Москвой? Доложить о потерях?

Ершов усмехнулся горько.

— И что скажем? Что нас косит древняя мумия? Нас расстреляют за саботаж.

— Тогда что делать?

— Доплыть до Калининграда, сдать груз и забыть об этом.

Но забыть не получилось… В последнюю ночь Ершов всё-таки спустился в машинное отделение. Он знал, что это безумие, но остановиться уже не мог. Саркофаг стоял посреди отсека, окружённый мёртвыми телами. Крышка была открыта настежь. Внутри — мумия на истлевших пеленах.

Ершов медленно протянул руку к мумии и перед глазами промелькнул древний Библос, финикийские корабли под пурпурными парусами, царь Ахирам на троне из слоновой кости.

А очнулся он уже у причала в Калининграде. Лодка стояла, словно выдохлась после долгого кошмара. На берегу уже стоял Рыбаков — высокий, седой, в дорогом импортном пальто, несмотря на ветер. Рядом двое в штатском — лица каменные, руки в карманах и по взгляду ясно, что не грузчики.

— Капитан Ершов? — Рыбаков шагнул навстречу, протягивая ладонь. — Благодарю за службу. Груз в порядке?

— В порядке, — голос Ершова был хриплым, будто он проглотил стекло. — А вот экипаж…

Рыбаков перебил жёстко, не моргнув.

— Экипаж получит достойные похороны. А вы — своё вознаграждение. И новое назначение. Подальше от Москвы

Саркофаг же и диадему быстро погрузили в чёрный фургон с неприметными номерами. Рыбаков лично проверил крепления. И Ершов решился.

— Академик… Что вы собираетесь делать с этим?

— Изучать, капитан. В моём музее есть особое помещение. Там этим вещам будет безопасно. И нам тоже…

После чего фургон умчался, словно его и не было. А Ершов остался на пустом причале. В кармане тяжело лежала пачка денег — больше, чем он держал в руках за всю свою жизнь. Но деньги казались холодными и липкими, как кровь мёртвых матросов…

Временем позже

Дом академика Рыбакова на Кутузовском проспекте ничем не выделялся среди сталинских высоток. И только те, кто знал, понимали, что за этими стенами скрывается коллекция, о которой не пишут в каталогах Эрмитажа. Коллекция, которую официально не существовало.

Елизавета Борисовна Рыбакова спускалась по мраморной лестнице в подвалы — связка ключей звенела в её руке. Двадцать пять лет, свежая кандидатская по искусствоведению, и наконец отец позволил ей войти в запретный мир.

— Помни, Лиза, — сказал он, протягивая ключи, — то, что ты увидишь здесь, никогда не должно выйти за эти стены. Никогда! Ты меня слышишь?