Рахмон тем временем копался под БТРом. Его узбекская речь перемежалась крепким русским матом — универсальным языком механиков всех мастей.

— Эй, Рахмон! — младший сержант Макаренко подошёл с алюминиевым термосом. — Твоя железяка поедет или опять пешком духов гонять будем?

— Поедет, поедет… — Рахмон вылез из-под БТРа, вытирая руки о засаленную тряпку. — Только вот думаю — зачем нам эти караваны ловить? Один поймаем, а десять других пройдут.

— Приказ есть приказ, — отрезал Петренко. Но даже в его голосе послышалась усталость, будто приказ этот был не приказом, а чьей-то дурной шуткой.

Козлов докурил и придавил окурок сапогом. Медленно, нарочито, будто давил не сигарету, а саму тревогу.

— А вот знаете что? — он оглядел товарищей взглядом хищника. — Мы тут играем в кошки-мышки с наркоторговцами. А они на эти деньги покупают стволы, чтобы потом стрелять в нас же. Красиво устроено!

— Циник ты, Кирюха… — Макаренко отхлебнул чаю и поморщился. — Но черт возьми, правду говоришь.

Ну а лицо Рахмона было каменным, как у человека, который давно понял — здесь нет правых и виноватых. Есть только живые и мёртвые.

— В моём кишлаке старики говорят — когда боги играют в кости, всегда проигрывают люди.

— Философ нашёлся, — усмехнулся Козлов без злобы. — А что твои старики говорят про выход из этой игры?

— Говорят, что выходят только мёртвые.

И на пару минут все смолкли. А где-то вдали протянулся голос муэдзина — надломленный, скорбный, будто плач по тем, кто не доживёт до завтрашнего утра.

— Ладно, мужики… — Петренко поднялся, отряхивая пыль. — Философию оставим до вечера. Через час выдвигаемся. Разведка засекла караван в ущелье Спин-Гар. Говорят — гружёный под завязку.

— Опиум? — спросил Макаренко.

— А что ещё? Золото они сюда возят? — Петренко разложил карту на ящике. Пальцем ткнул в узкое место между скалами. — Вот здесь их и встретим. Если не свернут на обход, то попадут прямо нам в лапы.

Козлов склонился над картой, щурясь в полумраке палатки. Его пальцы сухие, прокуренные, с желтыми пятнами от бесконечных сигарет — медленно ползли по переплетению контурных линий.

— А если они не сунутся по проторенной тропе? — Козлов поднял взгляд на Петренко. — Если кто-то их уже предупредил?

Петренко молча сложил карту гармошкой, как будто сминал вместе с ней все сомнения.

— Значит, сами найдем дорогу к ним в гости, — голос его был жестким, без права на обсуждение. — Еще вопросы будут?

— Один есть, старшина, — Рахмон сплюнул в пыль и вытер губы ладонью. — Караван поймаем, а с людьми что делать будем?

— С какими людьми? — Петренко даже не моргнул, но голос стал резче, будто сталь по стеклу.

— Погонщики. Мальчишки эти, что ослов ведут. Они же не душманы. Им просто жить надо как-то.

— Рахмон прав, — Макаренко неожиданно кивнул, глядя в сторону. — Видел я их — пацаны лет четырнадцати, максимум пятнадцать. Какие из них враги?

Петренко замолчал, а в его лице мелькнула тень — борьба между уставом и чем-то человеческим, что не выжгли ни годы службы, ни афганское солнце.

— Слушайте сюда… — наконец заговорил он медленно, будто взвешивал каждое слово на весах совести. — Я тоже не железный. Но если начнем делить людей на виноватых и невиноватых — быстро окажемся в цинковых ящиках. Тут не до сантиментов.

Козлов чиркнул спичкой и огонь на миг осветил его лицо — усталое, с кругами под глазами.

— У всех дома кто-то ждет… — он затянулся сигаретой и выдохнул дым через зубы. — Вопрос только в том, кого мы привезем обратно? Героя или убийцу чужих детей?

— Кирилл, не начинай… — Макаренко положил ему руку на плечо, будто хотел удержать от падения в пропасть собственных мыслей. — Мы солдаты. Нам приказали — мы делаем.

— Солдаты… — Козлов усмехнулся криво. — Самое страшное в этом слове то, что оно снимает с нас ответственность за то, что мы творим своими руками.

Рахмон перебирал четки, глядя куда-то в темноту за пределами палатки. Его дед бил басмачей под Андижаном, отец строил каналы под Кушкой, а ему вот выпало возить чужих солдат на войну без смысла и конца. Но вдруг он поднял голову.

— А если караван просто спугнуть? Стрельнем поверх голов и пусть бегут по кишлакам. А мы доложим, что задачу выполнили.

— И что скажем командиру? — Петренко склонил голову набок, прищурился. — Что духи испарились? Что наркотики растворились сами собой?

— Скажем, опоздали… Кто-то их предупредил, да и всё.

Макаренко же нервно фыркнул.

— Тебя самого потом предупредят — через трибунал да этап…

— А если поверят? — Рахмон смотрел каждому прямо в глаза.

— Мы тут как актеры в чужом спектакле, — Козлов затянулся глубже, глядел сквозь дым в никуда. — Играем роли без репетиций и не знаем финала.

— Тогда зачем играть вообще? — Рахмон пожал плечами.

— Потому что сцена у нас одна на всех, — Козлов бросил окурок в пыль. — Не играть нельзя.

А Петренко выпрямился во весь рост, сапоги скрипнули по утрамбованной земле. Он прошелся вдоль палатки и остановился напротив ребят и лицо его стало жестким, как броня БТРа.

— Слушайте меня внимательно — через двадцать минут выдвигаемся! Вопросы закончились. Мы едем туда, где должен пройти караван. И если встретится огонь — отвечаем тем же. Если же на пути дети с ослами, то решаем по обстоятельствам. Всё ясно?

— А если потом спросят? Кто стрелял, зачем? — Макаренко хмуро почесал щеку.

— Скажем, как было, что действовали по обстановке, — Петренко даже не моргнул. — Не мы всю эту кашу заваривали.

Рахмон первым кивнул — коротко и без слов, а за ним Козлов. Макаренко же задержался на секунду дольше, но и он сдался.

— Понял, старшина.

Петренко хлопнул ладонью по колену.

— Всё! Готовимся к выходу. Рахмон — машину проверь до винтика. Козлов, Макаренко — боекомплект, вода, аптечка на проверку. Через полчаса построение у «шишиги».

И вышел из палатки, где каждый остался наедине со своими мыслями… Что ждет их в горах? Как вернутся обратно и вернутся ли вообще?

Козлов затушил сигарету о стенку ящика и выдохнул дым сквозь зубы.

— Иногда мне кажется, мы тут не для победы. А чтобы понять про себя кое-что.

— И что же мы понимаем? — Макаренко усмехнулся.

— Что мы просто люди, — Козлов пожал плечами. — Ни герои, ни злодеи. Мы люди среди чужой войны и, где правильного выбора нет.

После чего Рахмон поднялся первым и поправил ремень автомата. А на ходу обернулся через плечо.

— Может, правильный выбор и не нужен? Главное — остаться людьми…

Яркое солнце обещало снова жаркий день. Где-то в ущельях двигался караван с опиумом, где-то моджахеды затаились в засаде, а где-то командиры щурились над картами, отдавая приказы. Ну а четверо советских солдат собирались в очередной рейд — каждый со своим страхом, своей надеждой и своей ролью в этом спектакле без дублеров. Спектакле, где за ошибку платят кровью.

Август

1987 год

Август в Риге стоял на пороге перемен, как будто город задержал дыхание. Воздух был густой, тревожный — пахло не только летом, но и чем-то большим, что вот-вот должно было случиться. В редакции «Советской Латвии» повисла тишина, та самая — предгрозовая, когда каждый притих, потому что знает, что в коридорах уже ходит нечто важное, но сказать это вслух — значит признать, что точка невозврата близка.

Виктор Афанасьев, главный редактор, сидел за своим дубовым столом, перебирая сводки — пальцы нервно касались бумаги, будто он пытался на ощупь нащупать истину между строк. Его лицо, обычно каменное, сегодня выдавало усталость — левое веко подрагивало так едва, что только самые внимательные из сотрудников могли бы заметить, но они замечали. А сквозь окно заходящее солнце мазало старые рижские крыши ржавым светом. Цвет тревоги…

— Товарищ Афанасьев, — в кабинет вошёл Андрей Калниньш, корреспондент с двадцатью годами в печати и взглядом человека, который привык ходить по минному полю. Голос у него был осторожный — как у сапёра, столкнувшегося с очередным неразорвавшимся снарядом. — Есть информация… о готовящихся мероприятиях.