В комнате повисла тишина — плотная, как дым после выстрела. Переводчики спешили уловить не только слова, но и напряжение между строк. Горбачёв невольно сжал кулаки под столом — этот жест не ускользнул от взгляда Рейгана.

Два мира встретились лицом к лицу. И каждый знал — за этими дверями решается судьба планеты.

— Мистер президент, — начал Горбачёв, отчётливо выговаривая каждое слово. — Мы можем до бесконечности обмениваться упрёками. Но разве не лучше подумать о том, что нас объединяет? Мы оба — отцы, деды. И оба хотим оставить после себя мир, где дети не боятся ядерной ночи.

Рейган замолчал. Его взгляд стал тяжёлым, почти изучающим. В этот миг он увидел перед собой не врага, а человека — усталого, но не сломленного.

— Вы правы, — наконец сказал Рейган негромко. — Давайте попробуем говорить о будущем, а не о прошлом.

Переговоры же шли до позднего вечера. За закрытыми дверями особняка обсуждали контроль над вооружениями, Афганистан, права человека, торговлю — темы, на которых ломались копья и дипломатов, и генералов. Позиции расходились резко, но между двумя лидерами постепенно возникало нечто большее, чем дипломатия — искра взаимного уважения.

А на следующий день произошёл эпизод, который потом назовут поворотным моментом всей встречи. Во время короткой паузы Рейган предложил прогуляться по саду. Женевский ноябрь был прохладен и прозрачен, над озером висел лёгкий туман, а вдалеке белели Альпы.

— Михаил, — впервые перешёл на имя Рейган, — позвольте рассказать одну историю. Когда я был губернатором Калифорнии, часто летал на вертолёте над Лос-Анджелесом. Смотрел вниз и думал — миллионы людей живут своей жизнью, мечтают о счастье для семьи. Русские, американцы, китайцы… Разве наши мечты так уж различны?

Горбачёв шагал рядом молча. Его лицо стало задумчивым, даже жёстким.

— Рональд, — произнёс он наконец, — в детстве я жил в деревне на Ставрополье. Мой дед прошёл через гражданскую и Великую Отечественную войны. Он говорил — «Миша, война — это когда матери плачут на всех языках одинаково». Я никогда этого не забывал.

Они остановились у перил террасы. Внизу лежало озеро, за ним — снежные пики. Протокол исчез и остались только два человека с грузом мира на плечах.

— Михаил, — Рейган говорил тихо и твёрдо, — несмотря на все разногласия, я верю в вашу искренность. Я готов работать вместе ради мира.

— Рональд, — ответил Горбачёв без тени улыбки, но с какой-то новой теплотой в голосе, — эта встреча уже изменила многое. Мы показали миру — диалог возможен. И это только начало.

А когда переговоры завершились, то оба знали — ни одна проблема не решена до конца. Но главное уже произошло — рухнула стена недоверия между двумя сверхдержавами.

В итоговом же коммюнике прозвучали привычные дипломатические формулы — о продолжении диалога, новых встречах, стремлении к миру. Но журналисты уловили главное — надежду… Надежду на перемены. И когда самолёты Рейгана и Горбачёва взмывали в небо над Женевой, оба лидера знали — они ещё встретятся. И тогда разговор будет уже не о противостоянии, а о будущем всего мира.

Тем временем

Стерлинг сидел в своем номере, склонившись над диадемой царицы Библоса, словно над картой затонувшего мира. Лампа бросала тусклый, желтоватый свет, и древнее золото вспыхивало в его ладонях призрачным пламенем. Камни в оправе мерцали, будто хранили в себе память о звездах, давно исчезнувших с неба. Он провел пальцем по тонким завиткам орнамента — металл был ледяной, неподкупный, как сама вечность.

— Черт побери… — выдохнул он, и голос его утонул в шелесте старого ковра. — Это же совершенство…

В углу комнаты, как черная глыба страха, стоял саркофаг Ахирама, накрытый тяжелой тканью. Даже под покрывалом он источал тревогу — давящую, липкую, почти осязаемую. Стерлинг пару раз подходил ближе, но каждый раз спина покрывалась мурашками, а ноги сами несли его прочь. Казалось, саркофаг смотрит на него сквозь века.

Но вдруг раздался стук. Стерлинг вздрогнул так, что чуть не уронил диадему. Он молниеносно спрятал ее под платком.

— Кто там? — его голос прозвучал резче, чем хотелось бы.

— Room service, сэр, — отозвался кто-то за дверью с легким немецким акцентом.

Стерлинг нахмурился — он не ждал никого. Подкрался к двери и осторожно заглянул в глазок — двое в униформе отеля стояли плечом к плечу. Но что-то в их взглядах было не от мира сего — слишком прямые спины, слишком жесткие лица.

— Я ничего не заказывал, — сказал он сквозь дверь.

— Руководство попросило нас проверить сантехнику, — ответил один из них, улыбаясь уголками губ. — Имеются жалобы на протечку от соседей.

Стерлинг почувствовал, как внутри все сжалось в тугой узел. Инстинкт вопил — «Беги!», но разум твердил — «Паранойя». Кто вообще мог знать о находках? Он приоткрыл дверь на цепочке — и тут же в щель скользнул ствол пистолета.

— Откройте полностью, герр Стерлинг, — ледяной голос высокого блондина хлестнул по нервам. Его глаза были цвета зимнего неба. — Без глупостей.

Стерлинг медленно снял цепочку. В комнату вошли оба — блондин и его темноволосый напарник. Под отельными куртками угадывались дорогие костюмы — слишком элегантные для простых служащих.

— Кто вы такие? Чего вам надо? — Стерлинг пытался держать себя в руках, но голос предательски дрожал.

— Клаус Вебер, — представился блондин, сбрасывая фальшивую униформу на пол. — А это Ганс Мюллер. Мы действуем… в частных интересах.

— Я вас не понимаю…

— Не тратьте наше время, герр Стерлинг, — Вебер усмехнулся уголком рта. — Мы знаем о ваших покупках. Диадема Библоса. Саркофаг Ахирама. Очень редкие вещи… для ценителей с определенными вкусами.

Стерлинг почувствовал холодный пот на лбу.

— Это для музея! Все официально…

— Официально? — впервые заговорил Мюллер. Его голос был сиплым, как песок на зубах. — Вы купили краденое у контрабандистов. Какой же тут музей?

— Я спасал их от войны! — вспыхнул Стерлинг. — Если бы не я, эти реликвии давно бы исчезли!

— И что изменилось? — Вебер подошел к окну и выглянул на ночной город, где огни дрожали в мутном воздухе. — Вы просто новый покупатель на том же самом черном рынке. Только прикрываетесь красивыми словами.

Стерлинг сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Чего вам надо? — голос Стерлинга дрожал, но в нем звучала сталь.

— Артефакты, разумеется, — Вебер повернулся, его глаза холодно блеснули в полумраке. — Наш клиент предложит сумму, о которой ваш шотландский музей и мечтать не смеет.

— Никогда! Эти вещи принадлежат истории. Человечеству! — Стерлинг шагнул вперед.

— Нам не хочется вредить невинным, герр Стерлинг. Но нашему клиенту нужна ваша коллекция. Он не терпит отказа.

— Кто этот ваш клиент? Для чего ему артефакты?

Вебер и Мюллер обменялись коротким взглядом — будто вспышка молнии в ночи.

— Скажем так, он коллекционер древних тайн, — Вебер усмехнулся. — Особенно тех, что связаны с финикийцами. Саркофаг Ахирама хранит символы, которые могут открыть двери в давно забытые миры.

— Загадки на загадках, — процедил Стерлинг.

— А вы задаёте слишком много вопросов, — Мюллер шагнул ближе, пальцы легли на рукоять пистолета. — Где артефакты?

Стерлинг медленно показал на платок с диадемой и на саркофаг в углу комнаты.

— Отлично, — Вебер коротко кивнул напарнику. — Забирай. Осторожно.

Пока Мюллер упаковывал находки, Вебер не спускал глаз со Стерлинга.

— Знаете, в чем ваша ошибка? — его голос был мягок, как бархатная удавка. — Вы решили спрятать эти вещи в своем уютном музее. Но есть реликвии, которые нельзя прятать. Они слишком опасны для этого мира.

— Для кого они важны? Для ваших неонацистов?

Вебер рассмеялся коротко и зло.

— Не смешите меня. Мы служим силам куда древнее и сильнее любого рейха, герр Стерлинг. Тем, кто был до Гитлера и останется после него.