Переводить рубли эпохи монгольского владычества в современные "деревянные" — дело довольно бессмысленное. Ведь рубль того времени — это больше годового потребления половины крестьянских дворов рубежа нашего века. По сравнению с варягами, хазарами и собственными князьями татары забирали в несколько десятков раз больше. Можно лишь удивляться, как люди выживали. С другой стороны, неудивительно, что выживали немногие. И так более двух столетий.
"Подарки" константинопольским патриархам не были столь обязательными и столь накладными. Но они не были и вполне "добровольными". Вымогание взяток с кандидатов на митрополичьи столы — повседневная практика патриаршего стола, о чем прямо говорят летописцы. Отнюдь не бескорыстно в 1347 году Константинополь пошел на ликвидацию раскольнической Галицкой митрополии. Алексея "человеческого ради сребролюбия" шантажировали в Константинополе неоднократно. Долги митрополита Пимена, взятые у константинопольских ростовщиков под подложное поручительство князя Дмитрия, давили на Русь вплоть до падения Константинополя. И Феогност не от щедрости душевной роздал в Орде 600 рублей. Новгородский летописец сетует, что с приездом митрополита "тяжко же бысть владыце и монастырем кормом и дары".
И Симеону Гордому пришлось раскошелиться по вполне житейскому поводу. В 1346 году он "отослал" от себя вторую жену и посватался к дочери Александра Михайловича Тверского. Но митрополит "не благословил его и церкви затвори". Пришлось направлять посольство в Константинополь за "благословением".
Можно представить, во сколько обходилось оно при порядках, царивших в Константинополе. А собиралась княжеская казна, естественно, за счет все тех же крестьян.
Когда-то к месту и чаще не к месту ссылались на "классиков". Сейчас это нечто вроде дурного тона. И все-таки хочется напомнить слова одного автора, отнюдь не симпатизировавшего славянам: "Это было иго, которое не только подавляет, но растлевает и иссушает самую душу народа, который ему подпал. Монгольские татары установили режим систематического террора, орудием которого были грабежи и массовые убийства". Да, это Маркс. На расстоянии он рассмотрел то, что иные не замечают вблизи. Почему?
Какого-то фантазера понять можно. Можно и объяснить его привязанность к насильникам и презрение к жертвам: это искаженная реакция на беды, которые ему пришлось претерпеть в стране, где и поныне живут потомки уцелевших в той давней резне. Можно понять и потомков булгар или половцев, которые по ошибке мнят себя наследниками Чингисхана и Тохтамыша.
Но как понять тех, кто организует пропаганду этих псевдоисторических сочинений?
Что это? Способ пробудить попранное чувство собственного достоинства через оскорбление предков? Или же до конца подавить волю к сопротивлению у последнего окопа борьбы за выживание? А иного не дано: ведь "концепция" многократно отвергалась в силу ее полной несовместимости с фактами.
Хазарские страдания[28]
Студент-первокурсник выступает на семинаре с докладом по проблеме "Русь и Степь". С увлечением и энтузиазмом рассказывает он о том, как Песах покорил Русь и заставил русского князя Игоря в 941 и 943 годах идти походами на Византию, заведомо зная, что добром они не кончатся, а затем и вовсе погибает, собирая для хазар дань с древлян. Хазары, печенеги, половцы, блоки и союзы, продиктованные лесной Руси Великой Степью. А на вопрос — откуда все эти данные, из каких летописей и хроник — следует как рефрен ответ: "Из Гумилева". И студент изумляется: как же так? Ведь это не роман, а работа, претендующая на научную достоверность, и оказывается, что никаких источниковых оснований для уверенно изложенного хода событий попросту нет.
Первый семестр для студента-историка — самый важный. И по отечественной, и по всеобщей истории он изучает длительные исторические периоды, начала начал, на которых только и могут закладываться основы методологии, закономерности исторических процессов, возникновения народностей и государств. На семинарах он должен выступить с докладом по той или иной проблеме — обычно весьма спорной, понять, из-за чего идет спор и на каком материале проблема может быть решена. Как правило, если студент не усвоил в первом семестре, что такое "проблема" и как от нее идти к "источнику", он останется любителем, который, может быть, знает много историй, но не вполне осознает, что такое наука история.
Студент явно был расстроен, не сумев представить ни для одного положения документального подтверждения. И лишь одно служило некоторым утешением: не он один подпал под магическое воздействие необычных трактатов "великого евразийца". После публикации в "Нашем современнике" статьи "Меня называют евразийцем" (1991, № 1) блестящий математик, академик и коллега по редколлегии И.Р. Шафаревич справился, что неверно в статье Л.Н. Гумилева, и не мог поверить, что в ней нет ничего верного ("Он же ученый!").
С точки зрения социальной психологии факт сам по себе весьма любопытный. Совсем недавно, кажется, интеллигенция, по крайней мере патриотическая, вполне осознала разъяснения Владимира Чивилихина, что означает попытка "реабилитации" татаро-монгольского нашествия и ордынского ига на Руси. Но пробуждение "Памятью" оказалось кратковременным, и вот уже палачи народа стали его чуть ли не лучшими друзьями и заступниками. (Как будто правда о татаро-монгольском иге была выгодна лишь "партийной номенклатуре".)
На втором месте после Монгольской державы в рамках "евразийской" утопии стоит Хазарский каганат. И важно уяснить, что именно привлекает в истории этого государства евразийцев и в каком направлении развивается их фантазия. Хазарский каганат, несомненно, оказал определенное влияние на Русь. Достаточно сказать, что поляне, северяне, вятичи и даже радимичи какое-то время платили хазарам дань. В романе лучшего нашего исторического писателя-романиста Валентина Иванова "Русь изначальная" Русь формируется в борьбе с "неразумными хазарами", хотя в VI веке славяне вообще еще не вступали с хазарами в какие-либо контакты. Но вопрос о месте и роли этого раннего государственного образования остается весьма спорным в научной литературе, что подогревает публицистическую фантастику.
Публицистическую пикантность хазарской проблеме придает, разумеется, уникальное явление: господство в течение достаточно длительного времени иудаизма на землях, где этнические евреи не составляли сколько-нибудь значительной социальной группы. Отсюда и специфический интерес, и своеобразная актуальность. Публицистическая острота так или иначе коснулась и "чистых" специалистов — М.И. Артамонова, С.А.Плетневой, А.П. Новосельцева и некоторых других (равно как и их оппонентов). Для "евразийской" же концепции мастерами-евразийцами, естественно, отбирается только "подходящий" материал. Здесь придется напомнить и о том, что именно оставлено вне поля зрения.
В научном плане хазарская проблема сводится к двум большим узлам: роль и место салтово-маяцкой культуры и характер хазарского иудаизма. За счет первого Хазария либо "раздувается" либо свертывается, за счет второго — либо "оправдывается", либо "обвиняется". Первая группа вопросов тесно связана также с русско-хазарскими отношениями, оценка которых также существенно расходится и у специалистов, и у популяризаторов.
Названные аспекты хазарской проблемы заслуживают серьезного обсуждения и в чисто научном плане из-за спорности выдвигаемых положений по существу. В публицистических же сочинениях игнорируется даже и сам факт спорности тех или иных представлений и суждений. Речь идет об "евразийских" интерпретациях Л.Н. Гумилева, опубликованных в книге и повторенных в нескольких номерах "Нашего современника" для широкого читателя, а также о догадках и размышлениях В. Кожинова об исключительном значении Хазарии в истории Руси, занявших семь (!) номеров журнала ("НС", 1992, № 6–12). Называется эта публикация "История Руси и русского слова", но смысл ее в том, чтобы, отталкиваясь от былин и догадки, что раньше в былинах вместо "татар" могли упоминать "хазар", взглянуть на историю этого государства с точки зрения "евразийского" мировоззрения.
