Во время боев парни получают восемь вызовов. Приходится отвечать на каждый. Все прекрасно понимают, что победы мало что значат, если в половине случаев победителей направляют в медблок. Другие клубы разбирают на кусочки их защиту.

В следующие дни Бен не принимает в клуб новых ребят. Все просто: никому нельзя доверять. Те, кто есть, хотя бы проверены в боях и на Терках, в дерьме и в радости.

— У вас ни шахты, ни спейсов, ни новеньких, — констатирует во время обеда Оскар.

— А оставшиеся постоянно отваливаются в боях и разборках, — добавляет Джавайа. — Бен, надо что-то делать. Такими темпами вы не продержитесь до конца месяца.

— Знаю, — отвечает лидер шахтеров и, откинувшись на стуле, смотрит в потолок, где едва слышно шумит система вентиляции.

— Есть одна идея. Глупая, но лучше ее озвучить, — говорит Марек. — Что, если временно распустить клуб? Точнее, не распустить, а нажать на тормоза. Я не боюсь идти до конца, но есть вероятность, что так мы спасем жизни других.

— Если распустим всех, то не соберемся вновь, — отвечает Бен. — Кроме того, есть вероятность, что за это время нас всех отловят поодиночке. Я не уверен, что так мы спасем жизни… — Все опускают головы, возвращаясь к размышлениям. — Но, возможно, с моей стороны будет правильно провести голосование.

Заключенные удивленно смотрят на него. Еще неделю назад никто и допустить не мог такого, чтобы Бенуа предложил шахтерам распустить клуб.

— Но так мы предаем Стоуна! — вспыхивает Джейк.

— Да. И об этом я напомню каждому из вас, когда мы будем голосовать. Даже если все вы уйдете, я продолжу называть себя шахтером. И продолжу пытаться помогать безбилетникам. Даже если буду выглядеть посмешищем. Голосование через неделю. Как только четверо вернутся из медблока.

— За это время туда могут попасть еще пятеро, — бубнит кто-то из шахтеров.

— И что ты предлагаешь? Отказаться от вызовов? Вы знаете, что это будет конец. Как только мы перестанем отвечать ударом на удар, они поймут, что кушать подано. — Оглядев всех, Бен завершает разговор: — Неделя, парни. Держитесь и хорошенько подумайте над тем, за что будете голосовать.

***

Браун, сидя за главной панелью, продолжает смотреть на экран с последними данными. Руководство колонии не перестает его удивлять, каждый год умудряясь впаривать все новые и новые обновления. Вначале его это раздражало: в первые месяцы «Мункейдж» был похож на настоящую, земную, колонию и всякого рода изменения — Ящер, дроны, системы анализа, сценарии, которые он должен был навязывать заключенным, — ломали привычный мир. Но в какой-то момент, сам того не заметив, Браун поймал кайф. От возможности тестировать что-то новое на своих обезьянках. Глядишь, кого-то и получится перевоспитать. Или убить. Первое пока не получалось, но второе — вполне. Темпы хорошие, баланс найден. Если где-то отстаем, можно подергать за ниточки; если план перевыполнен, то и это не беда — за каждой тягостью наступает облегчение. Пусть подышат, расслабятся и зайдут на еще один круг боли.

Инновации — это хорошо. Стоило только изменить точку зрения, и проблема стала решением. Нет, даже больше. Проблема стала развлечением.

— Обновить уровень недовольства, — говорит он. Четырнадцать процентов остаются четырнадцатью. Он смотрит на дисплей, задумчиво подавшись вперед. — Что это за число такое… магическое… Четырнадцать.

— Сэр? — Рядом появляется Риггс.

— Четырнадцать, — Браун кивает на дисплей. — Почему? Почему это норма? Почему не выше, почему не ниже? Что это такое — заложенное в человека? Что за константа гнева? Не знаешь?

— А-а-а… Нет, сэр.

— Может, и в тебе оно заложено? Четырнадцать процентов недовольства?

— Надеюсь, нет, сэр.

— Я тоже. Я тоже… — Браун продолжает смотреть на дисплей, так и не получив ответа. Его охватывает чувство, будто зудит спина и, как бы ты ее ни чесал, не можешь попасть в нужную точку. — А как система это определяет?

— Я думаю, сэр, можно у нее спросить.

— Хм… Эй, Наблюдатель. Что за глупое название… Как ты определяешь уровень недовольства?

— Я использую встроенный…

— Заткнись, — перебивает Браун. — Давай текстом. Еще один голос в смотровой я не выдержу. — Он пробегает глазами по экрану. — Аха… Она использует встроенный в дроны анализатор поведения: мимики, жестов, голосов, взглядов, даже походки. В среднем по больнице, само собой.

— Мудрено, сэр, — комментирует Риггс и нажимает на кнопку. Площадка первого сектора окрашивается в цвета территорий клубов. Стартуют Терки.

— Похожая система давно используется по всему миру для предотвращения беспорядков. Наблюдатель, уровень недовольства? — На экране все еще «14 %». — Интересно, будь их жизнь тут идеальной, оставался бы этот процент таким же? Может ли так быть, что это вложенная богом или эволюцией идея о том, что человек не способен быть довольным, какое бы счастье он ни испытывал?

На глаза Брауну попадаются идущие с обеда заключенные. Некоторые сразу занимают места на Терках, другие сначала плетутся в камеры. Начальник видит триста второго заключенного. Бенуа Мусамба. Со дня появления тут этот подонок не выказывал должного уважения к существующей системе. Полный мышц и самомнения темнокожий ублюдок.

— А как бойня повлияла бы на процент?.. — спрашивает Браун.

— Сэр?

— Ну, чисто гипотетически.

— Не знаю, сэр… — с легкой тревогой в голосе отвечает Риггс. — Скорее всего, это разозлит заключенных. Они будут думать о неизбежности смерти. Если не найдут способ спастись… — Сержант инстинктивно бросает взгляд в верхний угол, где еще пару месяцев назад была камера наблюдения. Начальник умудрился от нее избавиться.

— Или… — вкрадчиво говорит Браун, — это снизило бы гребаную константу гнева. Напугало бы этих ублюдков еще сильнее.

— Не… могу знать… сэр, — сбивчиво отвечает помощник.

— Я тоже… я тоже… — Вдруг, округлив глаза, Браун вскакивает с кресла. — Сейчас!

— А? — испуганно вздрагивает Риггс.

— Сейчас, мать твою! Сейчас! Мы проверим это.

— Но как? На ком?

— На шахтерах, идиот! Передай охране. Кто там внизу сейчас?

— Марвин, Кертис и Редондо, сэр.

— Пусть передадут клубам: это была недолгая, но приятная вечеринка. Пришло время кончать с шахтерами.

— Сэр…

«Будь проклят этот придурок…» — думает Браун, закатывая глаза, и спрашивает:

— Да, мистер Риггс?

— В этом месяце мы уже превысили лимит, не говоря о Черном дне. В этой бойне умрет немало заключенных. Такого не было со времен войны между гладиаторами и продавцами. Я не думаю, что у нас получится объяснить руководству…

— Оставь! Это! Мне! — взрывается Браун и ударяет по дисплею кулаком. Сенсорная панель дает трещину и бьет током. — Твою мать! — Начальник хватается за руку. — Сукины дети… Да и я болван. Ищу способ заставить их бояться меня по-новому. Зачем? — Он усмехается, оглядываясь по сторонам в пустой смотровой. — Зачем изобретать велосипед? Сегодня состоится Черный день! Пусть псы делают то, что умеют лучше всего. — Он жестом рисует крест на триста втором. — И как всегда — во имя процветания колонии.

***

Стоя в центре серой зоны, Бен размышляет о том, что сейчас произошло в столовой. Неужели он, лидер, допустил, что шахтеров больше не будет? И когда? Всего через неделю после смерти Стоуна. Как же так? Как быстро поменялась ситуация? Ни Терок, ни шахты. Только бои и нападения. Шестнадцать человек. Четверо из которых в медблоке. Надо что-то делать. Надо что-то придумать.

— Бен… что-то не так, — говорит кто-то за спиной. Бен оборачивается и видит Оскара, якобы завязывающего рядом с ним шнурки. — Продавцы подозрительно молчат…

Триста первый теряется среди «серых», всплывает у забора и что-то шепчет Джаю. Тот осторожно оглядывается на Бена. Рене непонимающе разводит руками. Теперь центровой ныряет в толпу. Еще недавно заполнявший пространство перед глазами Бена муравейник из безбилетников исчез. Заключенные стоят. Поглядывают на него.