— От меня требуют, чтобы я подошел к этой задаче креативно. Им нужен эмоциональный всплеск, и я его дал. Будь моя воля, триста третий уже бороздил бы космос.

— Не сомневаюсь. Персонал, готовьте дефибрилляторы. На крайний случай.

— Стоун. Проснись, поганец. Стоун!

— Вы мне не помогаете, мистер Браун.

— Берите свой гребаный супершприц.

— В ближайший год можно не надеяться на получение еще одного. Тем более что вероятность успеха не больше шестидесяти процентов. Это последний. Я не думаю, что целесообразно тратить его на триста третьего заключенного.

— А я думаю, что вам надо заткнуться и делать то, что я говорю!

— Насколько я помню, мы можем его использовать только на Самсурове.

— С недавнего времени триста третий приобрел не меньшую важность в глазах руководства. И поэтому он никак не может умереть. Давайте, возвращайте его с того света!

— Миллионы долларов…

— Мы потеряем гораздо больше, если он умрет! Действуйте!

— Я требую, чтобы мое несогласие было указано в отчете. Чтобы все было под запись. Мистер Браун?

— Как скажете, док.

— Отойдите. Так… Следить за показателями на экранах один и восемь. Дефибрилляторы наготове? Используем последний из имеющихся препарат «Адреналин Z» на объекте номер триста три. Заключенном Дэниеле Стоуне. Три… Два… Один… Ввожу препарат…

Яркий свет. Люди в халатах. Мейхем. Браун. Цифры. Звуки. Холод. Жар. Дрожь. Жжение в груди.

Стоун оглядывается по сторонам.

— Тихо, тихо… — шепчет доктор, удерживая его плечо.

Он опускает глаза и видит торчащий из груди толстенный металлический шприц, дисплей на котором отображает быстро бегущие цифры.

— Девяносто…. Сто. Вынимаю.

Мейхем выдергивает иглу. Стоуна пронзает боль, будто кто-то выдирает из него когтями жизнь.

— Живой, мать твою… — расплывается в изумленной улыбке Браун. — Живой! Мы отправили тебя на тот свет и вернули обратно, Стоун! В связи с чем у меня к тебе один вопрос: какова свобода на вкус?

***

Луна замирает сразу, как оказывается в камере. Она не знает, как долго уже смотрит то в стену, то в пол. Иногда — в потолок, будто ожидая, что оттуда, свыше, сейчас появится какой-то ответ, снизойдет объяснение смысла всего. Но она всегда знала, с самого начала знала, что никакого смысла нет. Что нет глобального плана Создателя, о котором говорил покойный центровой Юссуф. Нет никакого очищения от грехов, вселенского экзамена для особенных представителей Земли. И никакие они не особенные. Это просто рандом. Холодный, мертвый, как космос, механизм, определяющий, кто умрет сегодня, а кто — завтра. Но рано или поздно все они умрут. Павел был прав. Всегда. А Кайа в этом деле, скорее, просто инструмент, транслирующий надежду. Она нужна для баланса. Павел — про смерть. Кайа — про жизнь. Павел — про смерть старых. Кайа — про жизнь новых. Павел — про реальность. Кайа… тоже про реальность, но вымышленную. Как сказка. Такая, чтобы было легче. Ведь, в конце концов, важно не то, что тебя окружает, а то, что ты чувствуешь. И до сегодняшнего дня и с первым, и со вторым у нее все было нормально. Понятно. Разделено. Павел и Кайа. Первый сектор и второй. Но теперь все усложнилось. Запуталось. Сломалось. Сгорело.

Все, что было до сегодняшнего дня, как будто подчинялось системе, было частью сценария: смерть и надежда, смерть и надежда, смерть… Смерть Стоуна. Как бы теперь это уравнять? Что поставить на другую чашу весов, чтобы было не так больно? Чтобы вновь все подчинить системе.

Нет. Кажется, уже нет. Стоун назвал бы это критической ошибкой. Его смерть — критическая ошибка. Ведь до этого момента казалось, что он неубиваем. Что он и есть тот самый вирус, о котором он говорил. Нечто, что изменит все. Так и было. До этого дня.

— Давай еще раз… — тихо говорит Кайа, находящаяся на помосте. — Что ты видела?

— Мы спустились куда-то по лестнице. Вышли в коридор, где сразу стало прохладней. В конце была дверь, раздвижная. Первый сказал, что это морг.

Рене не называет Павла по имени. Как-то так получилось, что для нее он Первый. Когда Луна однажды тоже назвала его Первым, Кайа попросила ее не делать так. Попросила называть по имени, ведь без имени Павел Самсуров будто лишался в глазах заключенных еще одной дольки человечности и, что не менее важно, сама Луна лишалась чего-то. Превращалась в робота, в солдата. В отличие от Рене, она лишена памяти, лишена того, что делает ее человеком, и поэтому надо держаться за все, за каждую мелочь. Чувствовать себя живой. Сердце разрывается. Значит, пока еще человек.

— Браун впустил нас на пару минут. Я, Первый и Марек из камеры Стоуна. Внутри было как в морозилке. По сторонам эти контейнеры для… для тел. Холодильники для нас. И сам Стоун. В центре на тележке-каталке. Будто высохший, бледный, холодный. Первый и Марек проверили пульс, дыхание. Подняли веки. Ничего.

— И что ты думаешь?

— Что?

— Ну…

— Ты спрашиваешь, мертв он или нет? Я видела его тело, Кайа. Что тут думать? Стоуна больше нет. Остальные это подтвердили.

— Черт… А Браун? Каким он был?

— Не знаю… Кажется, был раздосадован. Кажется, он сам не ожидал, что это случится.

— Ублюдок. Хорошо. Пока держи в тайне. Мы не знаем, как на это отреагируют остальные. И не говори ей.

— Я в любом случае прочитала бы это в ваших глазах, — говорит Луна, появившись у решетки. — Ты знаешь, чего я не люблю больше всего. Мне не нужна чья-либо жалость. Триста третий умер. Все мы умрем рано или поздно. Так что движемся дальше — спасаем всех, кого можем, пока сами не умрем. Как всегда.

Она возвращается в камеру, за ней заходит и Кайа. Луна разглядывает часть стены над своей койкой, усеянную хлебными шариками. Подходит ближе, считает что-то пальцами. Засовывает руку в матрас и достает оттуда заточку.

— Что ты делаешь? — взволнованно спрашивает Кайа.

Луна бежит пальцами по шарикам в обратную сторону. Останавливается на одном.

— Неделя, когда триста третий появился. — Она прикладывает заточку к шарику и бьет ладонью по тупому концу. Корчится от боли. Рана, нанесенная Элли, открылась, и из нее течет кровь.

Шарик на месте. Она предпринимает еще одну попытку.

— Перестань.

— Просто хочу запомнить.

— Их так не сорвать.

— Откуда ты знаешь? — кидает Луна за спину и вновь замахивается, но Кайа успевает перехватить ее руку. Луна пытается вырваться, но подруга не отпускает. Прижимает ее к себе и отвечает на вопрос:

— Знаю, потому что пробовала сделать это много раз. До твоего появления. Теряя одного за другим дорогих мне людей. — Она прикладывает руку Луны к шарику, окрашивая его в кровь. — Так запомнишь?

Луна не сразу, но кивает.

— Хорошо, — шепчет Кайа, вытирая с ее лица слезы. — Хорошо… Мне очень жаль.

— Ты говорила: открой свое сердце. Ему… — Луна растягивает губы в улыбке, которая мгновенно пропадает. — Я сделала то, что ты хотела. И вот результат… Он мог просто умереть. Как любой другой. И мне было бы плевать.

— Мне очень жаль, — повторяет Кайа.

***

Джейк не спешит садиться за стол шахтеров. Держа в руках поднос, он окидывает взглядом всю столовую. Тут определенно что-то не так. Воздух в пространстве между клубами и безбилетниками будто заряжен. Практически нет смеха, нет привычных взаимных оскорблений, и даже гладиаторы, как всегда удерживающие центр, в этот раз молчат. Но это не грусть. И не дань уважения погибшему. Что-то другое.

Исчезли бросавшиеся в глаза шестерки посредников с передачками, по инерции продолжающие то, что не успели закончить на Терках. Все вдруг замерло в ожидании чего-то.

— Садись, че стоишь, — приглашает его Джавайа.

Джейк все же садится, смотрит на всех за столом, будто ожидая каких-то комментариев, какого-то несогласия с произошедшим, гнева, криков, да хоть слез. Неужели он один такой, кого смерть Стоуна разбила? Почему остальные так сдержанны? Или он просто тряпка. Мягкотелый слизняк. Как всегда. Стоун исчез, а он, Джейк, вернулся к привычному состоянию. Быть нижним звеном пищевой цепи. Везде, где бы он ни оказался. Двор, школа, колледж — и теперь колония.