Вы лучше меня знаете это умение вдруг по-шекспировски увидеть мир и объявить его театром. Но встреча сказки и театра имеет свои особенности. Условен театр, но условна и сказка. Одна игра будто смешивается с другой — поистине танец на канате: неловкое движение — и летишь вниз.

Как я понимаю, задачей Дениса было извлечь из сказки ее жизненную основу, но сохранить ее подчеркнутую наивность. Он вообще высоко ценил это свойство — и в создателях действа (иначе как броситься в омут?), и особенно в зрителях, поначалу готовых к сопротивлению. Поэтому он, что называется, честно открывал свои карты, — вот вам жизнь, а вот игра, я ничего от вас не утаиваю.

Он вспомнил прошлое кукловода и построил на втором плане нехитрое сооружение старых петрушечников — два музыканта, гусляр и рожечник, в рубахах из рогожки, в берестяных шлемиках заполняли собой необходимые паузы («Что нам время? Мы — дудино племя»), а иной раз и прямо вмешивались в действие, апеллируя к залу. Между тем куклы воспроизводили героев. И если на сцене богатырского коня изображал дюжий парень с добродушным лицом, украшенный обильной гривой и опоясанный хвостом, а жар-птицей была хрупкая девушка в ярком платье с огненно-алым пером в кудрях, то над ширмой (она была одновременно задником, на котором попеременно высвечивались разнообразные места действия) скакал конь, порхала птичка причудливой расцветки, и от сопоставления с людьми, игравшими зверей, звери-куклы неожиданно выглядели всамделишными — муляжи сообщали достоверность! — и, что самое удивительное, не теряли в убедительности и куклы, изображавшие людей.

Был и хор, однако необычно активный, создававший не только музыкальный, но и действенный фон. То были девушки, всегда готовые к песне и плясу, вступавшие в дело в тот самый миг, когда лишь мелодия могла дать выход, и вдруг обрывавшие ее на самой высокой ноте, как бы оставляя вас в высшей точке сопереживания. Эти мгновенные обрывы нити в действительности закрепляли возникшую связь сцены и зала и оказались, как утверждал Фрадкин, замечательной находкой Дениса. Девушки были словно заряжены ритмом, и я готова поверить Фрадкину, ибо ритм и был той почвой, на которой Денис строил свои действа. По его словам, первое, что он понял, столкнувшись с народным творчеством: ритм — это преодоление всего непосильного, всего угнетающего — в быту, в труде. Он — з а р о д ы ш  игры. Но второе, что было понято, — ритм снимает томительное не только в жизни, но и в самой игре. Он сообщает ей радость и ограждает ее от скуки, ведь игра, исходно ограниченная условиями, рискует стать еще однообразней, чем быт.

Роли гусляра и рожечника распределялись следующим образом: первый творил мелодическую основу, что называется, задавал тон (в этом случае будет вернее сказать — тональность), второй дополнял диалоги артистов словом, лежавшим за пределами прямой речи. Но он не столько сказывал, сколько пел, и слово не воспринималось как комментарий. Музыка, заключенная в каждой фразе, извлекалась из нее самым непосредственным образом.

В этом вмешательстве — и ведущих и хора — не было ни грана морализаторства, оно снималось точно найденной интонацией. Фрадкин определил ее как удивление, но в сочетании с покоем, даже с юмором (удивляешься, но, в сущности, чему удивляешься?). Это был точно выраженный народный взгляд, — потрясения были привычны, встречать их следовало без суеты, защищаться усмешкой. А уж о менее значительных событиях нечего даже и говорить, им отводится их скромное место.

Впоследствии, когда «Родничок» был создан, в частых поездках, которые порой напоминали научные экспедиции, Денис нашел подтверждения своей догадке. Он воспроизводил мне хоровод «Кострома», диалог, удивительный по своеобразию интонационной окраски:

«Здорово, Кострома». — «Здоровеньки». — «Уморилася?» — Уморились». — «Ну, отдыхайте».

«Здорово, Кострома». — «Здоровеньки». — «Что у вас случилось?» — «Болела-болела да померла». — «А-а, ну ладно».

А несколько столетий назад так же деловито переговаривались халдеи в пещном действе:

«Эти дети царевы?» — «Царевы». — «Нашего царя повеления не слушают?» — «Не слушают». — «А мы вскинем их в печь?» — «И начнем их жечь!»

Денис восторгался, как отчетливо проявлены в этом диалоге характеры — энтузиаста и соглашателя, постепенно заражающегося истовостью собеседника. При этом и тот и другой — хитрованы и иронисты.

В «Жар-птице» Денис тоже был озабочен, чтобы характеры лиц лепились резко, как требует сказка, и тем, чтобы явственно проступила их неочевидная суть. Он по-своему прочел стрельца-молодца, который вроде бы занимал в сказке место героя, да и прекрасная Василиса, увенчавшая искателя приключений, обнаружила весьма странные свойства. Когда Денис сдавал работу, Главный заметил, что она предназначена скорее взрослым. Денис вспомнил Анну Петровну и усмехнулся про себя. Впрочем, Главный был благодушным малым, спектакль принял, а Дениса поздравил.

Фрадкин рассказывал, что когда погас в зале свет, озарилась сцена, появился ражий парень с добрым лицом, опоясанный конским хвостом, а рядом с ним маленький, ладненький смазливый юноша, с аккуратным пробором в приглаженных волосах, с нетерпеливо стреляющими глазками, а сзади над ширмой-задником, на котором вдруг высветилось степное приволье, появились они же, но уж в кукольном облике, — зрители радостно рассмеялись. Но смех быстро умолк, когда вышли девушки, когда ударил по струнам гусляр и певуче заговорил рожечник: «В некотором царстве, за тридевять земель, в тридесятом государстве жил-был сильный и могучий царь (явился и царь, пока еще куклой). У того царя был стрелец-молодец (рожечник вздохнул, а стрелец приосанился), а у стрельца-молодца конь богатырский (тут вздохнул конь). Поехал стрелец-молодец поохотиться, едет он дорогою, едет широкою…»

«Едет он дорогою, едет широкою…» Уже сами эти слова странным образом передают движение, а когда их еще спружинил ритм полупесни-полусказа, когда медленно стали покачиваться девушки и поплыли куклы — стрелец на коне, — иллюзия оказалась полной. Мелодия была широка и задумчива, точно предвещала события грозные и чреватые большими опасностями. Так оно, впрочем, и оказалось. «Наехал стрелец на золотое перо жар-птицы: как огонь перо светится!»

«Как огонь перо светится!» — повторял на все лады восхищенный стрелец, а в ладони у него точно играл язык пламени.

«Не бери золотого пера, — вздохнул конь, — возьмешь — горе узнаешь».

Но падок был стрелец-молодец до золотого цвета, поднял перо жар-птицы.

«Коли поднять да царю поднести, ведь он щедро наградит, а  ц а р с к а я  м и л о с т ь  кому не дорога?»

Не послушался стрелец своего коня, привез перо жар-птицы, подносит царю в дар. Запели трубы, и степенно явился царь. Это был старый, высохший от своей деятельности, богато одетый коротышка (и он и стрелец сильно проигрывали рядом с конем) с ненасытными, завистливыми глазами.

«Спасибо! — пропел он тонким голосом, потрепав стрельца по его волосенкам. — Да уж коли ты достал перо жар-птицы, то достань мне и саму птицу; а не достанешь (тут голос царя стал совсем ласковым, отеческим) — мой меч, твоя голова с плеч».

Стрелец-молодец залился горькими слезами и пошел к своему богатырскому коню.

«О чем плачешь, хозяин?»

«Царь приказал жар-птицу добыть».

Конь только вздохнул да гривой тряхнул:

«Я ж тебе говорил: не бери пера, горе узнаешь! Ну да не бойся, не печалься: это еще не беда, беда впереди!»

И рожечник подхватил задумчиво: «Ну да не бойся, не печалься: это еще не беда, беда впереди!»

И девушки пропели протяжно: «Ну да не бойся, не печалься: это еще не беда, беда впереди!»

Денис рассказывал, что эта присказка просто пронзила его насквозь, в ней поистине не было дна, ему точно открылась вся история, весь этот длинный и торный путь, и грех роптать на нынешний день, когда не знаешь, каков будет завтрашний. Не было б хуже, терпи да пошучивай! Это ли не урок мужества?..

Вековечный призыв не впадать в отчаяние, не спешить, не мельтешиться. «Помолись богу и ложись спать. Утро вечера мудренее».