«...Однако я не чувствовал себя маленьким и отвратительным.
Англичанин: “Номер вашей лодки?”
Я пожимаю плечами.
Англичанин, с негодованием: “Зачем тогда было говорить мне, что вы командир? Я помещу вас в лагерь для команды и заставлю работать!”
На самом деле, его можно было понять, ведь я не выглядел командиром.
Я: «Ничем не могу помочь» (на английском).
Затем английский штабной офицер написал на листке бумаги номер моей предыдущей лодки UC-25 и название того жирного английского парохода, “Циклоп”, который я потопил в сицилийской военной гавани Порт-Аугуста, и подсунул этот листок адмиралу.
Я был изумлен, насколько в курсе происходящего оказались эти люди. Они точно знали, кто я такой».
Это — явная выдумка. Даже если не говорить о рапортах по поводу допросов Дёница, в которых не упоминается ни UC-25, ни «Циклоп» в Порт-Аугусте, потому что на самом деле он потопил вовсе не этот корабль, а неуклюжий угольный транспорт. Поэтому английский штабной офицер едва ли мог подсунуть своему адмиралу бумажку с надписями «UC-25» и «Циклоп».
Примечательно, что, несмотря на свои реальные достижения в качестве капитана UC-25, ему было необходимо придумывать для себя эти фантастические подвиги. Последние фразы этих рассказов весьма показательны: «...Вот что случается, когда пытаешься, как слепец, вплыть в центр каравана при лунном свете» и «Они точно знали, кто я такой». Эти две строчки показывают, что, невзирая на свою кристально чистую, полную свершений, действительно блестящую карьеру преданного офицера, Дёниц был совершенно неуверен в себе; эти истории полностью подтверждают предположения Канариса о том, что он обладал незрелым и неустойчивым характером.
Учитывая все эти примеры того, как он позволял себе погружаться в мир фантазий, можно предположить, что и другая похожая история в его рассказах — снова касающаяся противоборства с англичанами — тоже выдумана. Она касается чиновников на юге Индии. Он приплыл туда на пароме с Цейлона за ночь, едва ли на минуту сомкнув глаза из-за тараканов и других насекомых, а утром, в скверном настроении, предстал перед таможенниками и медицинскими офицерами, сидевшими за длинным столом на палубе среди пассажиров первого и второго классов, которые выстроились в очередь. Сам Дёниц сел в шезлонг и стал наблюдать. Наконец, офицер-туземец был послан, чтобы позвать и его к столу. Он сказал этому туземцу, что если его хозяин хочет от него что-то, то должен подойти сам. Чиновник подошел. «“Ваш паспорт, пожалуйста!” — И затем я прошел все формальности, таможенный и медицинский осмотр, не поднимаясь с шезлонга... Рекомендую именно такой способ: на этих людей производит впечатление только грубое поведение».
Пока хватит о его фундаментальной неуверенности в себе. Но об общих антибританских взглядах можно еще поговорить; вот британские чиновники на Цейлоне, которых он назвал представителями секретной полиции: «Они, очевидно, все еще подвержены психозу войны — в вопросах памяти о ней колонии отстают, не поспевают за британской метрополией и по-прежнему верят, что могут обращаться с немцами в прежней манере победителей. Ну уж нет, мальчик!»
Совершенно ясно, что он восхищался голландскими колониями, которые и посетил, гораздо больше, чем английскими. В старой Батавии, в Голландской Ост-Индии, на него произвело большое впечатление, что перед ним не что-то далекое и враждебное, а владения, принадлежащие народу близкому по крови, так что они представляют собой образцовую колонию. Очевидно, что он наслаждался жизнью, какой он ее нашел, будучи гостем в высоких, полных воздуха бунгало, когда его обслуживали яванские мальчики в саронгах и белых курточках. И был околдован грацией местных женщин, «тонких, как прутик, и порочно-красивых», размышляя, что нет ничего странного в том, что плантаторы в своих отдаленных поместьях и молодые чиновники поселяются вместе со своими коричневыми женами и забывают Европу, будучи очарованы этой роскошной землей.
Из Батавии он отправился в Бандунг, затем долго ехал на поезде в Сорабайю, по дороге восхищаясь красотой и богатством страны. После безработицы, горечи, насилия и серости, которые он оставил в Европе, эта страна должна была показаться ему утопией.
«Деревни идут одна за другой. Невозможно пройти и пятьдесят метров, чтобы не встретить человека из одной из них. И все имеют работу и свой кусок хлеба, все спокойны и явно довольны жизнью. В целом непрекращающаяся череда этих довольных людей, у которых есть все, что им нужно, произвела, пожалуй, самое сильное впечатление за все путешествие. Нет лучшего доказательства того, что Голландия выполняет свою колониальную задачу: никакой эксплуатации, никакого ухудшения условий жизни туземцев только ради эксплуатации; нет, условия жизни становятся только лучше, и это благодаря порядку, организации, заботе и гигиене».
Он отзывается о туземцах с симпатией и пониманием. Описав, как за белым малышом в коляске ухаживала его туземная «няня», которая глаз с него не спускала и исполняла все его желания как «животная мать», он пишет:
«Я также никогда не видел, чтобы коричневая женщина ругала своих детей, и уж точно никогда, чтобы била - для них это, с их сильной, животной, природной любовью к детям, совершенно непредставимо».
С Явы он отправился на Бали.
«Дорогой европеец, если ты жаждешь сказочно прекрасной страны и красивых, грациозных, спокойных, мирных людей со своей внутренней культурой и нетронутых европейской цивилизацией, живущих в союзе с природой, тогда пакуй свои вещи и поезжай на Бали... Чем дольше ты тут пробудешь, тем сильнее будет очарование, которое эти близкие к природе, идеально милые, спокойные люди вызовут у тебя...»
Он советовал отправиться на остров в одиночку или в компании симпатизирующих туземцам людей, которые не потревожат «гармонии этой сказочной земли». И он не советовал «участвовать в организованных экскурсиях», гораздо важнее
«с открытым сердцем и покоем позволить этой стране и ее людям работать над вами. Для этого отправляйтесь на юг Бали, где ни один туристический пароход к берегу не подойдет...»
Он описывает свои прогулки, ночевки в деревенских храмах, то, как он, лежа на циновке, глядел на звездное небо и его убаюкивали цикады и деревенские гонги, отпугивающие злых духов.
«Я не могу сказать с уверенностью, что у балийцев меньше внутреннего достоинства и природной культуры, чем у европейцев».
С Бали он поплыл на грузовом пароходе в Сингапур и встретил среди немногих пассажиров «зверолова» для Берлинского зоопарка, «господина с образованием и воспитанием, в глазах которого светилась миролюбивая душа». Он вез с собой свой «улов», и его любовь к этим животным и постоянная забота о них произвели на Дёница неизгладимое впечатление. В Сингапуре он сел на пассажирский лайнер и отправился на Цейлон, по дороге столкнувшись с неприятным контрастом — «длинные списки блюд, музыка, кино, одевание к обеду, поверхностные разговоры за столом, клики, флирты и антипатии... сборище снобов».
Судя по его описанию, больше всего на Цейлоне его впечатлили заросшие джунглями руины древней столицы сингальских царей в Анурадхапуре и Полоннаруве. Он рассказывает о днях, проведенных в джунглях, как одних из лучших за все путешествие. Он не был так счастлив, когда вернулся к цивилизации в Коломбо. Тем не менее, когда он ступил на палубу парохода, идущего обратно в Европу, ему стало грустно оттого, что он покидает
