Это бесспорно; и если не говорить о восхищении нацистской партией, особенно заметном среди молодых офицеров и ветеранских организаций на суше, большинство морских офицеров, которые лично встречались с Гитлером, испытали значительное потрясение. У него была экстраординарная, как и у кайзера, память на технические детали, он также интересовался дизайном кораблей и их вооружением; казалось, что он принимает будущее флота близко к сердцу; кроме того, он говорил о будущем Германии теми же словами, что и они.
В мае 1933 года, через три месяца после того, как Гинденбург был вынужден, хотя и неохотно, пригласить Гитлера на пост рейхсканцлера, человек, отвечающий за подготовку офицеров штаба Редера, то есть занимавший ключевой пост, если говорить о мировоззрении людей флота в целом, держал речь перед собранием членов СС, СА, «Стального шлема» и вождями нацистской партии и употреблял все те понятия, которыми пользовался в свое время Тирпиц: «Теперь силы, которые последние четырнадцать лет были расколоты парламентской борьбой, свободны для того, чтобы преодолеть... все позорные попытки саботажа социалистов-демократов, доктринеров и пацифистов... Теперь мы должны снова воспрянуть и усилить наше согласие, нашу любовь к морю и волю нации и никогда больше не позволять перерезать жизненно важные артерии, которые для свободного, великого народа находятся в свободных морях».
Между разочарованными морскими офицерами и нацистами было более глубокое согласие, нежели только по вопросам отношения к коммунистам и Версальскому договору; это было не чем иным, как возрождением национальных стремлений 1914 года. Пытаясь скрыть это и интриги своего бывшего начальника по департаменту совместных служб Военного министерства фон Шлейхера, Дёниц совершенно подрывает доверие к себе и заставляет своих биографов в большей степени задаться вопросом относительно его собственных взглядов в этот критический период...
Во второй год штабной службы в Вильгельмсхафене Дёниц явно успокоился; Канарис характеризует его значительно лучше: «Амбиции и стремление выставить себя по-прежнему остаются его основными чертами. Тем не менее, они больше не выходят за допустимые пределы. В целом его поведение стало значительно спокойнее и уравновешеннее. Во многом это произошло благодаря улучшениям в его здоровье.
Сильная личность с большими познаниями и способностями, которая всегда все выполняет блестяще. Это указывает на необходимость продвижения этого ценного офицера, хотя за ним по-прежнему надо наблюдать, чтобы убедиться, что он относится к происходящему спокойно и не предъявляет к себе и другим завышенных требований».
Эта характеристика была скреплена подписью вице-адмирала, командующего военно-морской базой. «Многообещающий офицер, заслуживающий внимания».
Нет сомнений, что к этому времени его блестящие качества офицера были признаны во всех вооруженных силах, и этот факт подтверждается официально — в виде стипендии на путешествие в следующем, 1933 году, выданной Гинденбургом. Такие стипендии давались каждый год одному выдающемуся офицеру армии или флота, чтобы позволить ему попутешествовать и расширить свои знания о мире. Дёниц выбрал поездку в Британию и голландские колонии на Востоке, или, возможно, это было ему предложено в качестве плодотворной идеи; в любом случае эти места были весьма притягательными для офицера флота, который в будущем должен был нести немецкую культуру за пределы Европы.
Он отплыл в феврале 1933 года, в дни назначения Гитлера рейхсканцлером, и отсутствовал до лета, таким образом пропустив первую волну террора, который прокатился по Германии в «мартовские дни», когда нацисты сводили счеты со своими врагами и с самой парламентской демократией, как они и обещали.
Рассказ Дёница о своем путешествии на стипендию Гинденбурга, явно предназначенный к публикации, но так и не опубликованный и целиком исключенный из его мемуаров, — самое откровенное из всех его сочинений, приоткрывающее то, что творилось за тщательно контролируемым «фасадом». Какие-то части его были вырезаны, возможно, он сделал это сам после освобождения из тюрьмы Шпандау; можно только догадываться о причинах этого, но при этом значимо то, что из шести явных купюр — а их могло быть и больше, так как дошедшая до нас рукопись фрагментарна, а нумерация страниц весьма причудлива, — три помещались сразу же после упоминаний трех британских вещей: британской субмарины, по которой не попала торпеда, выпущенная из его собственной подлодки во время войны, дворца британского правителя на Мальте и британского крейсера, который спас выживших после кораблекрушения у мыса Гвардафуи; остальные купюры касаются описания прохода через Ла-Манш, Красное море и пути домой из Средиземного моря. Возможно, по соображениям цензуры были вырезаны проявления теплых чувств по отношению к Англии, однако они вполне ясны, читаясь между строк в оставшихся частях рукописи...
Другой возможной причиной купюр могло быть то, что в этих частях содержались какие-то пронацистские идеи; судя по контексту и антибританской направленности, это самое разумное предположение. Но может быть и другое.
Более поражает в этой рукописи неожиданный образ 42-летнего Дёница-выдумщика. Первым примером этого может быть анекдот, рассказанный им за ужином на борту парохода, который вез его на восток. Согласно его собственному рассказу, он поведал безобидную историю о его опыте плавания на подводных лодках, и затем одна из дам-слушательниц попросила его не делать такой скидки на их чувствительность; они, мол, желают услышать о настоящей войне подлодок. На это он ответил тем, что кажется совершенной выдумкой от начала и до конца, — рассказал о встрече с кораблем-охотником за подлодками, якобы произошедшей в то время, когда он служил вахтенным офицером на U-39; преследуя маленькое торговое судно, они наткнулись на него неожиданно, выйдя из дымовой завесы. Корабль оказался охотником, и он ждал их: тут же на бортах откинулись заслонки и на них были направлены четыре орудия. «Слава богу, мы вынырнули из дыма настолько близко к охотнику, что все снаряды пролетели над нами. Тревога и аварийное погружение, под свист снарядов, и свист воздуха в резервуарах, жуткий шум на палубе...». Эта волнующая встреча не упоминается ни Форстманом, ни вообще кем-то в официальных немецких анналах!
Второе описание — о другой встрече, о чем было рассказано у мыса Бон, к которому они шли на всех парах через Средиземное море, — кажется столь же невероятным. На этот раз речь шла уже о его собственной подлодке; он пробовал атаковать транспорт с конвоем из-под воды при лунном свете, но не подошел на достаточное расстояние для стрельбы. Охваченный «тевтонским гневом», он приказал всплыть на поверхность и попытался приблизиться.
«Проклятый свет (луны)! На эсминцах все должны были спать, если только они нас не видят, и тут, когда мы уже почти на месте — вспышка и «дзынь! дзынь!» — снаряды пролетают над нами. «Справа по борту! Тревога! Аварийное погружение! — Черт!» Лодка не опускается... Слава Богу, она наконец начала погружаться, но это длилось целую вечность. Шум винтов, а затем ошеломляющий вой, и свет отключается. И затем по нам стреляют глубоководными бомбами, и очень близко! Вот что случается, когда пытаешься, как слепец, вплыть в центр каравана при лунном свете».
Интересное наблюдение в смысле тактики подводных лодок во время Второй мировой. Более интересно, что в его мемуарах нет ни слова об этой встрече — в тех мемуарах, которые он писал уже после войны, когда уже была написана официальная история войны подлодок и вся деятельность UC-25 описывалась по его вахтенному журналу.
Самое изумительное из всех этих выдуманных историй касается его тюремного заключения в 1918 году. Воспоминания об этом ожили, когда пароход подошел к Мальте и он сошел на берег и посетил «старый, холодный, сырой форт с темными казематами», в котором некогда сидел. Он вспомнил, как, одетый лишь в одну рубашку, штаны и один носок, он был проведен несколькими «томми» со штыками наголо, чтобы предстать перед английским адмиралом.
