Поэтому так получилось, что глава консервативных, промышленных и пангерманских сил Альфред Гугенберг, напуганный одновременным наступлением левых, обратился к нацистам! Гитлер имел именно то, чего ему недоставало, — поддержку масс; у Гугенберга же было то, чего недоставало Гитлеру, — финансовые ресурсы и политический патронат над промышленниками и землевладельцами. Как и многие другие до него, он недооценил, до какой степени богемный капрал жаждет господствовать и насколько первобытно-аморальна его натура. В терминах религии это был пакт с дьяволом; последствия этого были ему ясны; страх международного марксизма, горечь национального унижения, выраженного в ненавистных условиях Версальского договора, ослепили его и тех магнатов, которых он представлял. С помощью общенациональной машины пропаганды Гугенберга Гитлер стал известен в каждом немецком доме; на выборах в сентябре 1930 года, которым предшествовали кровопролитные столкновения между нацистам, «красными» и республиканцами, партия Гитлера повысила свое представительство в рейхстаге с 12 до 107 депутатов, превратившись во вторую по численности в парламенте.
Гитлеру оказывали широчайшую поддержку в вооруженных силах, особенно среди молодых офицеров и рядовых и особенно на флоте. Старшие армейские офицеры глядели на нацистов с той же опаской, что и на коммунистов, справедливо не видя большой разницы между ними: и те и другие были революционными силами, стремящимися к разрушению существующих институтов и общественных структур; и те и другие подразумевали диктатуру их партии. Но многие старшие офицеры на флоте симпатизировали нацистам, так как флот по-прежнему оставался новшеством и после мятежей 1918-го и 1923 годов и сражений Первой мировой нуждался более чем когда-либо в доказательстве, что он не какая-то дорогая, потенциально разорительная роскошь; а так как морским офицерам приходилось с гораздо большим трудом, нежели армейцам, объяснять выгоды от наличия флота нации, которая по-прежнему мыслила в категориях землевладения, они совершенно естественным образом склонялись к такой партии, как партия Гитлера, которая обещала им сбросить оковы Версаля и восстановить боевую мощь Германии.
К тому же, вероятно, ядро офицерского корпуса, которому предназначалось нести в себе семена будущего флота, было выбрано за здравый смысл, и поэтому они были так чувствительны к призыву Гитлера; общие слова, которые он произносил о миссии Германии в мире и о расовой основе этой миссии, были теми самыми, что им вбили в головы еще как офицерам империи. А когда Гитлер говорил о восстановлении чести Германии, о сбрасывании оков Версаля и о самостоятельности в вопросах обороны, они почти лично могли идентифицировать себя с потерянной честью флота и постыдными революциями.
Примечательно, что Гитлер пользовался особенной поддержкой среди бывших членов Добровольческих корпусов. И когда с ростом безработицы в морских портах росли в силе и местные отделения нацистской партии и призыв Гитлера распространялся все дальше среди матросов, офицеры все больше видели в ней народное «верное» движение, чьи цели совпадали с их собственными. Это было именно то, что они сознательно пестовали уже давно, так как разные мятежи то и дело показали опасность старого стиля «работы».
Сам Дёниц тоже не мог остаться равнодушным к призывам Гитлера; к 1929 году, его первому году в должности командира полуфлотилии, военно-морские базы Киля и Вильгельмсхафена были успешно «наводнены» нацистами, и к весне 1932-го пропагандист Гитлера Йозеф Геббельс сообщил после визита на одну из этих баз, что «все, и офицеры и команды, целиком за нас». Вряд ли можно сомневаться в том, что Дёниц откликнулся на призыв партии по тем же соображениям, что и другие патриотически настроенные и амбициозные молодые офицеры; на торпедоносцах служили именно молодые, и особенно примечательно, что командир флагмана Дёница — миноносца «Альбатрос» — Карл Йеско фон Путткамер стал морским адъютантом Гитлера после захвата нацистами власти...
Другой причиной верить в то, что Дёниц откликнулся на призыв нацистов, была его озабоченность делами своей команды. Это снова подтверждается в его характеристике, которую дал командир флотилии Отто Шнивинд. Написав, что все, что содержалось в его первом хвалебном отзыве, остается в силе, Шнивинд продолжил славословия: «Он прекрасно обучил свою половину флотилии, в которой он пользуется большим почетом и популярностью. Он не знает трудностей, обладает силой и даром сходиться с командой и всегда полон целеустремленности. Он ясно выражает свои мысли устно и письменно... имеет цельный, твердый характер, он добросердечный верный товарищ. Также он весьма энергично заботится о благосостоянии своих матросов. Капитан 3-го ранга Дёниц — офицер с сильной натурой, который заслуживает особого внимания и продвижения по службе».
Эта характеристика была скреплена подписью контр-адмирала Гладиша в качестве BdU — командующего подводным флотом.
О службе Дёница на следующем посту, продолжавшейся с октября 1930-го по лето 1934 года, его мемуары практически ничего не говорят. Это был критический период для страны, когда Веймарская республика пала под напором Гитлера; фактически мы располагаем всего двумя его собственными упоминаниями, оба происходят из его ответов на вопросы о его карьере, которые были опубликованы в 1969 году. Первое — это его утверждение: «С осени 1930 года я был в течение четырех лет 1-м офицером Адмирал-штаба в штабе военно-морской станции Северного моря в Вильгельмсхафене. Это все, что можно сказать о том, что я делал тогда... Эти четыре года в Вильгельмсхафене у меня был штаб из сорока офицеров и рядовых, и все мое время было заполнено работой».
Очевидно, что некоторая часть той работы была его собственным изобретением. Это понятно из его характеристики, данной главой штаба.
«Благодаря своей быстрой сообразительности и неутомимому усердию он очень быстро приспособился к положению офицера Адмирал-штаба и служил прекрасно. Очень компетентный штабной офицер с всеобъемлющими знаниями во всех областях. Целеустремлен и систематичен. Работает быстро и надежен. Очень умел в письменной и устной речи. Весьма заинтересован во всех профессиональных вопросах, которые его интеллектуально воодушевляют.
Очень амбициозен и, соответственно, борется за свой престиж, из-за чего ему сложно подчинить себя и ограничиться своей собственной областью работы. Он должен предоставлять офицерам Адмирал-штаба больше независимости, чем это было прежде.
Его сильный темперамент и живость часто приводят его в состояние нетерпеливости и порой неустойчивости. Следовательно, он должен воспринимать вещи более спокойно и не выставлять преувеличенных требований, особенно к самому себе.
Его частая и очевидная нетерпеливость, возможно, частично объясняется периодическими сложностями со здоровьем (жалуется на желудок). В самое последнее время наступило улучшение.
Несмотря на все эти ограничения, я рассматриваю его как блестящего офицера, чей характер сформировался еще не полностью и который нуждается в сильном и благожелательном руководстве».
Это — наиболее интересная из всех характеристик Дёница, и в немалой степени потому, что ее автором был Вильгельм Канарис — самый необычный офицер, возможно, во всей немецкой армии. Путешествовавший гораздо больше и обладавший более широким видением мира, нежели карьерные офицеры, которые скрывались в коконе армейской службы, он обладал утонченным знанием латыни, что противоречило грубому духу прусской традиции, в рамках которой он был воспитан. Это и сделало его подходящим человеком для тайной работы по перевооружению, на которую он был переведен почти сразу же после войны. В Нюрнберге Дёниц описывал его как «офицера, к которому не испытывали особого доверия. Он сильно отличался от нас. Мы, бывало, говорили, что у него семь душ в одной груди».
Это весьма подходящее описание; Канарис был загадкой и, без сомнения, останется ею, а Дёниц, вероятно, находил его не менее любопытным, чем сам Канарис — его, фанатично трудолюбивого молодого штабного офицера. Поэтому его замечания о нетерпеливости Дёница и его неустойчивости и сложностях со здоровьем могли быть следствием их несовместимости. Так это или нет, но они чрезвычайно интересны, потому что впервые со времени отчета британского офицера о допросе Дёница по поводу гибели подводной лодки в 1918 году, со сходными предположениями о его психической неустойчивости, эта характеристика оставляет впечатление взгляда со стороны, извне заколдованного круга одинаково мыслящих и преданных своей карьере офицеров. По их мнению, пыл Дёница был и естествен, и одобряем; по мнению Канариса, он был чрезмерен, и Дёниц, который только что отметил свое 39-летие, имел мировоззрение и эмоциональную неустойчивость человека гораздо более молодого.
