В целом он был молчаливым человеком. В компании он мог заставить себя очаровывать собеседника, как на это указывали в своих характеристиках его начальники; на работе он говорил четко и ясно, на отдыхе был прекрасным товарищем, но никто не считал его хорошим рассказчиком или забавным весельчаком. И фрауЛамезан, и его собственная дочь вспоминали его как очень закрытого человека, сильной внутренней дисциплине которого претили опрометчивые, необдуманные разговоры. Возможно, воспоминания детства тоже входили в число таких ненужных тем. Как бы то ни было, остается подозрение, что чисто мужская атмосфера, в которой он рос, давление его отца и его собственная внутренняя настроенность, возможно, затеняли его юность и вынуждали его умалчивать о многих воспоминаниях.
Его отношения с братом казались хорошими. Деньги, которые давал ему в долг Фридрих и которые помогли Карлу содержать семью во время инфляции, уже упоминались. Хотя он и жил за границей, но время от времени приезжал к ним в гости, особенно часто на Рождество; Урсула вспоминает его с большой любовью как крупного, веселого человека, весьма отличавшегося по темпераменту от ее отца. Но младшая дочь Фридриха, Бригитта, вспоминает невероятное сходство в поведении и характере обоих братьев.
Когда Фридрих женился, Урсула была одной из подружек невесты, но через какое-то время братья поссорились и отдалились друг от друга; когда и почему это случилось, остается неясным. Те, кто дожил до старости из обеих семей, тогда были совсем маленькими, а Карл Дёниц об этом в своих мемуарах не говорит — на самом деле он вообще редко упоминает брата. Может быть, это случилось из-за денег, которые нужно было возвращать, так как Урсула полагала, что у них остались деньги дяди. Что бы ни было причиной ссоры, она сильно ударила по отношениям двух семей, и возможно, что Дёниц больше никогда после этого не видел своего брата.
В начале августа 1927 года о тайном перевооружении флота стало известно в результате так называемого «скандала Ломана» (Lohmann-Aftare). Давно уже было известно, что перевооружение, нарушающее договор, идет полным ходом. Однако когда финансовый директор «Берлинского листка», расследуя дело пропагандистской кинокомпании «Феб», наткнулся и напечатал подробности деятельности чрезвычайно засекреченной сети компаний, которые обеспечивались через контору «Морского транспорта» Ломана при Морском руководстве, то весь антивоенный запал коммунистов и пацифистов из крыла социальных демократов вспыхнул с новой силой, и флот вновь стал объектом нападок. Дёниц был привлечен к подготовке дела о флоте для слушаний в рейхстаге. К тому времени он уже работал в сотрудничестве с тем отделом армии, который был создан там по образцу его собственного отдела, когда стало ясно, что в политических делах люди из флота гораздо большие профессионалы. Его главой был подполковник Курт фон Шлейхер, офицер прусской закалки, который ненавидел республику за ее материализм и коррупцию и жаждал возвращения к авторитарным ценностям прежних дней.
Дёниц не упоминает «дело Ломана» ни в одной из опубликованных им книг, там он просто сообщает, что Шлейхер был главой одного из отделов, с которым он сотрудничал в тот период. Тем не менее, нет никаких сомнений в том, что он всей душой присоединился к защите военных от атак слева и что его неприязненное отношение к коммунистам и демократам любого цвета лишь усилилось.
Правительство попыталось замолчать факты собственного участия в «деле Ломана». Между тем самого Вальтера Ломана принесли в жертву вместе с министром обороны и несколькими высшими чинами флота, замешанными в этом деле; их судили и понизили в званиях или вообще отправили до срока в отставку. Среди них были Пфайффер, Верт, фон Лёвенфельд и глава всего флота адмирал Ганс Ценкер, которого в 1928 году сменил адмирал Эрих Редер. Канарис получил должность и был отправлен в действующий флот, как и Дёниц, хотя неизвестно, было ли это следствием того, что он был замешан в скандале. Ясно только, что то были косметические изменения и после некоторой паузы и флот и правительство продолжили свои попытки обойти запреты Версальского договора.
Так, в самый разгар волнений, в августе, Пфайффер провел совещание, которое посетили Канарис, Шпиндлер, представители отдела судостроения и ломановской фирмы-посредника, по поводу финансирования испанского проекта Канариса по строительству подлодок, тогда уже близившегося к завершению, а в ноябре, когда контракт был наконец подписан, Ценкер одобрил перевод четырех миллионов рейхсмарок из собственного бюджета флота.
Весной следующего года Фюрбрингер и его люди, закончив испытания второй немецкой субмарины, спроектированной немцами и построенной для Турции на роттердамской верфи Круппа, доставили лодки в Константинополь, и оба, Фюрбрингер и его главный инженер, остались там и возглавили турецкую школу подводников.
Между тем Дёниц с декабря 1927 года служил навигационным офицером на крейсере «Нимфа», флагмане командующего соединением разведывательных сил флота на Балтике — не кого иного, как контр-адмирала Вилфрида фон Лёвенфельда! Вероятно, это назначение было гораздо больше ему по вкусу, чем кабинетная работа в Берлине; и он записывает в своих воспоминаниях, что экипаж крейсера «объединен бодростью духа» и образовал сообщество, в котором «каждый юный моряк был так же счастлив успехам их корабля на учениях, как и капитан».
Одними из причин такого более счастливого положения дел были строгая политика отбора персонала для флота, отсев всех кандидатов, чьи семьи имели какие-либо связи с республикой или социалистической политикой, и особое внимание к просачиванию коммунистических элементов и попыткам создания ячеек. Морские порты по-прежнему оставались рассадниками коммунистических идей, а рядовой и старшинский состав — главной целью для обращения в иную идеологию. Но постоянная бдительность офицеров и стремление пропаганды держать матросов в курсе событий и побуждать их самих сражаться с этой опасностью возымели эффект. Помогала и немногочисленность моряков. Как писал Дёниц, из кандидатов могли выбирать, основываясь на их качествах. Лучшим качеством, как Дёниц хорошо изучил за те три года, что был вовлечен в военную службу и политические дела в Берлине, был патриотизм.
Время на «Нимфе» проходило за индивидуальной подготовкой и совместными учениями — разведка днем, атака ночью — дальние плавания и, наконец, осенью морские маневры. И снова он получил образцовую характеристику от своего начальника, капитана крейсера Конрада, бывшего когда-то выдающимся штурманом; в своих мемуарах Дёниц щедро благодарит его за все те уроки, который тот ему преподал.
Характеристика была одобрена и скреплена подписью фон Лёвенфельда, что стало последней официальной его услугой исключительно многообещающему юнцу, которого он выделил за восемнадцать лет до этого среди кадетов «Герты».
Дёницу теперь было 37 лет. 1 ноября 1928 года он получил повышение, стал корветтен-капитаном, то есть капитаном 3-го ранга; это совпало с его первым независимым командованием военным подразделением. Назначение состоялось 24 сентября 1928 года, а 31 октября Лёвенфельд был уволен в отставку. Дёница назначили командиром 4-й полуфлотилии торпедоносцев. Как он написал в мемуарах, «прекрасное назначение... я был независим. У меня под началом находилось около 20 офицеров и 600 матросов, большое число людей для столь молодого офицера, каким я тогда был».
И он немедленно погрузился в подготовку, используя каждую минуту, свободную от выполнения его служебных обязанностей на корабле-флагмане, для выработки систематической программы тренировок; поделив первый год на части, он каждой из них назначил свою задачу, начиная от индивидуальных стрелковых тренировок до морских учений одиночного торпедоносца, двух торпедоносцев, наконец, четырех торпедоносцев и учений со всем флотом.
Когда пришло время принимать командование над своей полуфлотилией, он уже знал совершенно точно, что должен сделать, и не терял времени на то, чтобы внушить свои идеи и привычку к неустанной работе своим капитанам или чтобы показывать им, кто здесь начальник.
