Морицор был крупным городом, который располагался у истоков реки Морци. Морца протекала через весь Селирест с юга на север. На картах синяя полоска реки подходила дразняще близко к океану, но затем делала петлю и устремлялась на север в Тундру, где заканчивалась стылыми болотами. Так получалось из-за того, что южная окраина континента была рельефной и располагалась выше северной. Все крупные реки Селиреста текли на север. И это было к лучшему, иначе кроме кислотных дождей королевство натерпелось бы от нечистоплотных соседей еще и кислотных рек.
Именно в долине реки Морци располагались почти все наиважнейшие города Селиреста. В том числе и столица Сели-Ашт. Морицор был далек от размаха и роскоши столицы, но он был старше на несколько веков. Город стоял еще до воцарения Сельи. От темных магов, которые некогда обитали здесь, не осталось почти никакого наследия, кроме обширных катакомб под городом, которые зачищали столетиями. Сейчас же они представляли собой полноценную часть города, населенную незажиточными людьми, они размещали в себе производства и ремесленные мастерские, а на самых нижних этажах – канализацию.
Наземная часть города выглядела величественно и монументально. Большинство местных построек были каменными, массивными, выглядели сурово и аскетично. Этот город восстанавливался из пепла сразу после пришествия Сельи едва освободившимися рабами, они были не слишком искусны в архитектурном деле, но были очень упорны и терпеливы, вся архитектура города была грандиозным памятником тяжелейшему труду тысяч самых разных людей, объединенных общим желанием лучшего будущего.
Объяснившись со стражей у главных ворот города, дальнейший путь группа проделала, спешившись и под конвоем из нескольких паладинов, жрецов и инквизиторов. Кто-то из них был приставлен к ренегату в качестве охраны, чтобы тот не учудил какую-нибудь новую пакость или наоборот, чтобы не стал жертвой особо агрессивного фанатика, каких в современном Селиресте стало немало. Кто-то был назначен свидетелем, обязанным задокументировать грядущее событие. А кто-то просто из любопытства последовал за этим шествием.
Крэйвел давно не был в Морицоре, ему нравился этот город, и он наслаждался пребыванием в нем, но с приближением к Ронхелю он все больше хмурился и пользовался браслетом, подавляя нарастающую панику. Джессвел и Хьола в Морицоре никогда раньше не были, и они восхищенно вращали головами, разглядывая местные красоты. Фелисия и Миноста были менее восторженными зрителями.
Хоть весь город и был пропитан стариной и уважением к наследию трудолюбивых предков, многие детали выбивались из общего исторического фона: некоторые удобства или декорации, новенькая отделка, свежие краски и гобелены. Только одно место казалось на фоне прочих абсолютно неизменным. Монастырь Ронхель. Древний комплекс построек, включавших глухую каменную стену, высокую часовню, ныне обвалившуюся вовнутрь, казармы, ристалище, конюшни и прочие помещения необходимые для воспитания новых героев Селиреста.
Комплекс располагался в более-менее пологой части города, в то время как значительная его часть была выстроена на холмах и скалах, монастырь отделяла от остального города просторная площадь, выложенная брусчаткой. По брусчатке легко было отследить, куда рабочие могли подойти, а куда уже нет. Ближе к Ронхелю кладка была сплошь избитой, заросшей и грязной. Люди не могли подобраться ближе, одолеваемые ужасными видениями и иллюзиями.
Каждый видел свои собственные кошмары. Всех обуяла тревога, когда группа подошла к монастырю, но все вели себя сдержанно насколько это было возможно и поддерживали друг друга. Крэйвел погрузился в уже привычные ему галлюцинации, но стоически держался, не позволяя себе никаких глупостей. Фелисия позволила себе обнять его и тешила паладина ненавязчивыми приятными иллюзиями, впрочем, они мало помогали, не в силах тягаться с могуществом проклятья.
Паладины редко пользовались проклятьями, подразумевалось, что проклятье они будут использовать для сдерживания зла, с которым в текущий момент не в силах совладать. Но на практике паладины просто предпочитали не затягивать и добивать противника пусть даже и с большими потерями. Иногда они использовали проклятье, чтобы проучить того, кто, по их мнению, вел себя неподобающе. Так или иначе, возможность накладывать проклятье всегда была в распоряжении паладинов Сельи.
Лирэй все еще был верным паладином в тот момент, когда накладывал проклятье на Ронхель. Так вышло, что это проклятье сработало в первую очередь, а проклятье Сельи последовало сразу за ним, повинуясь отлаженному магическому алгоритму. Многие маги и жрецы пытались снять проклятье, но им это не удавалось. Сама природа заклинания подразумевала привязку к чему-либо, в данном случае это была жизнь Лирэя. Он мог быть хоть трижды проклят Сельей, но именно у нее он почерпнул силы наложить проклятье, она дала ему их прежде, чем запретить ими пользоваться. В итоге жителям Морицора пришлось мириться с проклятым монастырем в черте города. Возможно, Селья и могла избавиться от проклятья, но по каким-то причинам не захотела этого сделать, разговоры на эту тему в Морицоре никогда не утихали.
Фелисия могла бы поумничать и попытаться приоткрыть завесу тайны, над разгадкой которой целый век бились ее коллеги, но сейчас ей было не до интеллектуальных изысков. Она ощущала действие проклятья не меньше остальных. Пусть они были и на почтительном расстоянии, но все же достаточно близко, чтобы почувствовать первые признаки его воздействия.
Крэйвелу приходилось гораздо тяжелее из-за его личных проблем с этим местом. Фелисия лишь слегка скрашивала его переживания. Волшебница стала замечать, что ее магия совсем перестала действовать. Взглянув Крэйвелу в лицо, чтобы понять, как он себя чувствует, девушка ужаснулась, увидев вместо привычных прекрасных черт гниющий труп. Поняв, что это лишь видение, она тут же отвернулась. Крэйвел заметил это, как заметил и то, что она вцепилась в него мертвой хваткой, ранее пытаясь приободрить его, теперь она сама искала в объятиях опоры. Паладин не стал предпринимать попыток вразумить ее, понимая, что все его слова и жесты будут искажены эффектом проклятия.
Миноста, Хьола и Джессвел выглядели гораздо более сдержанными. Миноста, как всегда, была ко всему равнодушна, казалось, что она могла войти в монастырь, как в комнату страха, какими порой тешили ребятишек на ярмарках и фестивалях. Хьола и Джессвел переговаривались и показывали на что-то пальцами, делясь друг с другом тем, какие видения показывает им Ронхель.
Лирэй осторожно подошел к монастырю, словно боясь, что его ворота подобно пасти схватят его и затащат внутрь, чтобы больше никогда не выпустить обратно. В его голову даже закралась мысль, что Селья действительно запрет его в проклятом монастыре в наказание и в назидание прочим ренегатам. Лирэй испытал отчаянный ужас, подумав о том, что богиня не сжалится, а наоборот отыграется на нем за всех предавших ее ронхельцев. Захотелось немедленно пуститься в бегство. Сбежать и спрятаться, иначе случится что-то ужасное! Он сделал шаг назад, сопровождавшие его паладины заметили его замешательство и не дали сделать следующий. Лирэй почувствовал, как уперся спиной в шеренгу рыцарей позади. Нахлынула настоящая паника, он выискал среди толпы своих спутников, те улыбались ему, стараясь поддержать, но Лирэю их улыбки показались холодными и злорадным. «Они предали тебя! Что ты наделал! Отступать теперь некуда!» – был ли это внутренний голос Лирэя? Ренегат усомнился в этом. Он понял, что едва ощутимо в его душе проклевывается новорожденный демон. Припомнив чудовище Фринроста, Лирэй тут же пресек попытки чуждого голоса навязать ему мысли. Лирэй ужаснулся тому, сколь близко он подошел к точке невозврата.
Он в очередной раз взглянул на Джессвела, ради которого все это и затеял, парень смотрел на ренегата во все глаза, пытаясь понять, что с ним происходит. Лирэй знал, что Джессвел сейчас думает о Солигосте, прикидывает, каковы шансы убедить того покаяться.
